Заславский резко выдохнул, понимая, что ступил на зыбкую территорию, где Марини явно чувствует себя как рыба в воде.

– Мне, как нормальному мужчине, не интересны такие подробности, мистер Марини. Мне интересно одно – били ли вы ее? Какие методы насилия применяли? На теле Анны Лизы найдены синяки и ссадины…

– А что в вашем понимании нормальность? Разве нормального мужчину не возбуждает групповой секс, порно, мастурбация? Или вы это относите к извращениям? Кроме того, по роду вашей профессии вас должно интересовать все. Насчет Анны Лизы снимите побои и сверьте ДНК или что вы там сверяете, мистер Заславский?

Алекс нервно закурил и посмотрел на Марини, тот оставался совершенно хладнокровным, но Алекс мог поклясться, что там, под слоем льда течет раскаленная ртуть. Он чувствовал этот жар. Марини просто очень хорошо держит себя в руках в отличие от него самого.

Зашел Ферни, и Заславский медленно сел в кресло. Ублюдок, проклятый, высокомерный и самоуверенный ублюдок. Только что отымел его по полной программе и довольно жестко.

– Здесь адвокат мистера Марини, желает тебя видеть, Ал.

Через час Алекс наблюдал как Марини садится в черный мерседес и уезжает в сопровождении одного из самых крутых адвокатов штата.

«Ничего, мразь, я тебя поймаю. Я посажу тебя надолго».

Кэтрин держала в руках чашку с кофе и смотрела в окно, когда Алекс прикрыл дверь кабинета, она даже не обернулась к нему. Заславский подошел ближе и, почувствовав, как от нее пахнет, прикрыл глаза. Он дьявольски соскучился по ее запаху.

– Ты как?

– Никак. Зачем я здесь? Или меня ты тоже задержишь? Данте уже отпустили?

Ал выдохнул и сел на краешек стола, протянул ей сигарету и поднес зажигалку.

Кэт подкурила, зазвонил ее сотовый, и она быстро полезла в сумочку. Достала смартфон и когда посмотрела на дисплей, Алекс готов был поклясться, что выражение ее лица изменилось, даже щеки раскраснелись.

– Да. Я еще здесь, – прикрыла аппарат и посмотрела на Алекса, – хорошо, я позвоню. Да, – улыбается, даже сквозь слезы, нервно поправляет прядь волос, убирает ее за ухо, – я хочу. Очень.

Алекс поморщился. Интересно, когда он сам ей звонил, она вот так улыбалась? Вот этой загадочной улыбкой влюбленной женщины. Внезапно в глаза бросились пятна на ее шее. Заславский подался вперед. Твою ж мать! Это следы пальцев?!

– О Боже, Кэт, он что бил тебя?

Она резко повернулась к Заславскому, и ее глаза гневно сверкнули:

– Кто?

– Марини? Что это за следы у тебя на шее?

Кэтрин наконец-то посмотрела на него, и Заславский мог поклясться, что на ее чувственных губах снова заиграла эта проклятая улыбка… словно, она о чем-то вспомнила.

– Нет, Алекс. Он меня не бил.

– Ты упала. Да! Конечно! Ты шла по коридору, упала, ударилась об угол. Господи, Кэт! Ты что не понимаешь, он опасен?! Данте Марини обвиняется в семи убийствах. Семь мертвых девушек возможно дело его рук! Он чертов извращенец!

– Это ты сделал такие выводы? – снова металлический блеск в равнодушных глазах, и Алекс вдруг понял, какими жестокими могут быть женщины, которые разлюбили, в каких безразличных сук они могут превратится, когда вы ей больше не интересны. – Мы уже разобрались с тем, что в ночь убийства Ли Данте был у меня.

Да, у сукиного сына было алиби, потому что он сутки трахал Кэт в ее квартире и это крутое, мать его, алиби, которое не опровергнет ни один прокурор.

– Это не точно, Кэтрин. Не точно. Он приехал к тебе в десять часов вечера. А мы нашли тело в одиннадцать. Эксперты установили, что остановка сердца наступила между десятью и одиннадцатью часами. У Марини могло быть достаточно времени, чтобы покинуть место преступления и даже переодеться.

– Это предположения. И любой, даже самый паршивый адвокат, разнесет эти домыслы в пух и прах. Ты думаешь, что он убил мою подругу, нанизал ее на крючья, потом переоделся и приехал встретиться со мной на приеме с иностранцами? Думаешь, это возможно?

– Что угодно возможно, Кэтрин, кому как ни тебе знать, что люди способны и не на такое.

– Верно, Алекс. Кому, как не мне знать, на что способны близкие люди!

Когда теряешь женщину, она тут же становится для тебя другой. Какой-то непостижимо красивой, загадочной, обворожительной… именно тем, что больше недоступна, ты больше не можешь и не имеешь право назвать ее своей. Но самое страшное – ты понимаешь, что начинаешь ее ненавидеть. И Заславский чувствовал этот всплеск ненависти. Едкое желание схватить ее и трясти, пока не оторвется ее голова с этой хрупкой шеи, на которой проклятый итальянец оставил свои автографы.

– Ты отлично знаешь, как можно быть циничной сволочью и, трахая одну женщину, приезжать после к другой и при ней разговаривать с той по телефону!