Ноздри щекотал аппетитный аромат зажаренной на костре форели. Я достал запотевшую от холода бутылку водки Абсолют и разлил ее по стопкам, наблюдая, как раскрасневшийся Матвей Свиридович Тихонов задорно потирает руки. Встречи в кабинетах давно стали рискованными, поэтому мое приглашение на зимнюю рыбалку в одно из наших рыбоводческих хозяйств он принял с огромным удовольствием.

— Ох, порадовал старика, Граф… ох, порадовал… Вроде и недалеко от города отъехал — а как будто все за тридевять земель оставил…

Мы оба понимали, о чем он говорит. За последние несколько недель ситуация накалилась до предела. И дня не проходило без выезда опергруппы на очередное место преступления. Убивали нагло, открыто, среди белого дня. Поджигали рестораны, подрывали автомобили, под пули попадали случайные прохожие. Столы следователей ломились под кучей папок с "висяками", и каждый поход в кабинет начальника превращался для подчиненных в спектакль под названием "обиженный и оскорбленный". По шапке доставалось всем, отборный мат вперемешку с высокопоставленным гневом мощной лавиной скатывались вниз, по всей иерархической лестнице МВД. В городе воцарился беспредел, как будто на столичные улицы вновь вернулись законы бурных 90-х.

Прикрывать зверские убийства становилось все сложнее, а кабинетные генералы чувствовали, что под их носом происходит что-то непонятное. Те, кто отчитывали их за тупость, куриные мозги и руки из *опы, через пару часов сами же давали указания — "замять". А через несколько дней с таким же невозмутимым лицом швыряли на стол отчет с количеством нераскрытых преступлений за последнюю неделю.

Трясущиеся руки, пачки выкуренных сигарет, бессонница и маниакальная подозрительность — вот, во что превратилась жизнь госструктуры, главным заданием которой была охрана правопорядка и законности. Потому что чистых там не было. Да и быть не могло. Гнилая система, которая поглощала всех без исключения. Сколько ни реформируй, сколько ни наказывай и ни мотивируй — ключевыми фигурами оставались одни и те же.

— Отдыхать иногда нужно, Матвей Свиридович… работа не волк, в лес не убежит.

— Да, ты прав, Андрей, — он опрокинул в рот стопку и, резко выдохнув, отправил в рот маринованный огурец. — Все волки на местах…

— Значит, будем считать, что мы открыли сезон охоты… — ответил я и налил нам по второй.

— Ох, сынок… — генерал-лейтенант полиции, заместитель начальника Главного управления уголовного розыска вполне мог позволить себе называть меня именно так. В этом обращении не было фамильярности. Он знал меня много лет — отцовские связи я не просто поддерживал, но и укреплял с каждым годом все больше, — закругляться пора… с охотой. Заканчивать. Дальше тянуть уже нельзя, в департаменте на ушах все. Преданных все меньше, слив информации начался. Гарантий хотят, дрожат твари, за з***ницу свою каждый боится.

— Иногда на корабле полезно пустить слух, что он идет ко дну… — я поднял рюмку, — пусть с нашего сбегут все крысы.

Он молча кивнул и, поставив хрустальную стопку на стол, принялся за трапезу.

— Бегут, Андрей, притом массово. Наши ряды редеют, действовать нужно быстро.

— Осталось немного, у меня практически все данные на руках, Матвей Свиридович. Вы меня знаете, не был бы уверен — никогда не подбил бы вас под такое дело.

— Подвязал старика не на шутку… Эх, узнаю вороновские гены. Прям революционером себя почувствовал…

— В какой-то мере так и есть. Головы полетят, и не одна, нет такой власти, которую нельзя было бы сместить. Так что скоро смотрите на всех телеэкранах страны, как говорится…

— Журналюг уже прикормил, я так понял… Шустро.

— Конечно. Ждут команды "фас"

Он хотел засмеяться, но получился какой-то хриплый смешок. Зыркнул на меня слегка настороженно. Как будто самому себе говоря, что на моем пути лучше не вставать.

Прошло уже несколько часов после того как мы с Матвеем Свиридовичем попрощались, а навязчивый запах опасности только усиливался. Я напряжение генерал-лейтенанта на расстоянии чувствовал, в каждом жесте, осторожном слове и особенно — вздохах, которые вырывались непроизвольно. Волнение… именно так оно дает о себе знать. Он ступил на скользкую дорожку и понимал, что вернуться уже нельзя, а я уверенно и твердо толкал его по ней вперед. Это была опасная партия, но, выиграв ее, он получит то, к чему шел всю свою жизнь.