На улицах война идет, кровь льется реками. Труповозки по городу катаются с утра до вечера. Если сотовый Ахмеда не затыкается, то и у Графа там не тихо. Каждый час где-то происходит стычка между вороновскими и азиатами в нескольких городах. Люди в полной боевой готовности. Менты на дорогах патруль устроили, видать, уже в курсе их войны, но ведь не вмешиваются, уроды продажные.
А эта тварь молчит, и Ахмеду от бессилия хочется башкой о стены биться. Он спать не может. Видит во сне, как дочь его в пропасть огненную летит, или вороны глаза ему выклевывают, мать мертвую видит, Бакита. Все они его упрекают, ненавидят. Все они считают, что это он виноват. Иногда Ахмеду казалось, что он не выдерживает, что у него скоро сдадут нервы. Полопаются, как струны на гитаре дочери.
Нет, это даже не страх это гребаная паника, от которой нет спасения. Кокс не спасает. Он его уже коньяком запивает, а оно не берет… Отпустит, и ломает зверски, мысли разные в голову лезут, трясти всего начинает.
Сука эта недавно приснилась. Мать Лексы. Страшная, худая, руки свои тянула и требовала девочку отдать. Тварь. Думал, уже забыл, как она выглядит, а, оказывается, нет — помнит. Последний раз, когда видел ее, она на коленях умоляла девчонку не забирать. Шлюха конченая думала, он ей свою дочь оставит… Он может быть и оставил бы… только почему-то дернулось что-то внутри. ЕГО дочь.
Он всегда к ней так и относился, как к чему-то своему. Не к кому-то, а именно к чему-то. И сейчас, когда Граф выкрал девушку, он выл от ярости, что кто-то посмел тронуть ЕГО Лексу.
Ахмед откинулся на спинку белого кожаного кресла и закрыл глаза. Не пошевелился даже тогда, когда в кабинет неслышно вошел Саид и дверь прикрыл.
— У аэропорта пять наших машин расстреляли. Люди психуют. Пора прекращать эту бойню, брат.
— Я ее не начинал, — хрипло сказал Ахмед, — это уже не в моей власти. Оно, бл***, вышло из-под контроля, потому что я не знаю, чего он хочет, понимаешь? Он ее держит где-то у себя там, и ничего, ублюдок, не просит взамен. Так разве бывает?
Саид спокойно отодвинул кресло и сел напротив брата, пригладил двумя пальцами аккуратную бороду и забрал у Ахмеда бокал с коньяком. Покрутил в длинных пальцах, разглядывая жидкость. Они с Ахмедом почти не были похожи. Разве что нечто неуловимое в мимике, повороте головы. Саид больше напоминал европейца. Кожа светлее и глаза не карие, а темно-зеленые. Черты лица более тонкие и аккуратные, чем у Ахмеда.
— Бывает, если кому-то сильно насолил. Куда ты влез, Ахмед? Отец нас учил свое приумножать и чужое не брать никогда, а ты чужое лопатой гребешь. Думаешь, все с рук сойдет?
Ахмед поднял на брата подернутые дымкой алкоголя глаза.
— Учить меня вздумал, Саид? Да я дела начал воротить, когда ты еще под стол пешком ходил, с матерью своей жил и про нас знать не знал.
— Вот именно, что воротить. Такого наворотил. Мы скоро всю семью схороним.
Ахмед резко встал с кресла, а Саид даже не шелохнулся, только взгляд темно-зеленых глаз на брата поднял и прищурился в ожидании.
— Считаешь, я виноват? Обвинять приехал? Ты в моем доме, между прочим, не забывай.
— Я в доме брата родного, куда тот меня пригласил. Или законы гостеприимства тоже уже забыл, Ахмед? Сядь. Успокойся. Здесь не орать, а думать надо, как это все прекратить.
Нармузинов старший медленно опустился обратно в кресло, ему опять становилось не по себе, и по телу мурашки рассыпались, морозить начинало, как и все эти дни. Словно на пороховой бочке сидит, и фитиль уже кто-то подпалил. Он запах огня чувствует, а когда рванет — не знает.
— Я много чего передумал. Я ему кислород пытался везде перекрыть, но к нему не подберешься, он словно все шаги мои наперед выучил.
— А ты почему не выучил, брат?
— Сдался он мне, свинья неверная, чтоб я его изучал.
Ахмед достал пакетик и насыпал порошок на тыльную сторону ладони, но Саид ударил снизу по руке брата и весь кокс рассыпался на стол.
— Хватит. Потом развлекаться будешь. Думай давай, чего он может хотеть и почему Лексу к себе забрал? Почему семью нашу трогает? Разборки разборками, брат, а это уже личное.
Ахмед сжал переносицу двумя пальцами. Ему сейчас и этого недомерка прибить хотелось. Приехал тут вякать. Умничает. Сидел бы со своими шахидами и обвешивался взрывчаткой. Давно сдохнуть ему пора, чтоб не мельтешил перед глазами и на свою долю не претендовал. Так нет, передумал, ушел из организации и домой вернулся. Позор с собой принес. Не любил младшего брата Ахмед. Как его мать Лейла в их доме появилась, так мама Ахмеда сама не своя стала. На сыновей руку начала поднимать. А потом и вовсе отец ее отселил от них в дальнюю часть дома. Только по праздникам разрешал появляться за общим столом. Так что Саид — как вечное напоминание и бельмо на глазу, но сейчас Ахмеду помощь нужна была. Притом любая. Даже от младшего сводного брата.