Я не плакала, только слегка подрагивала от холода и от осознания, что это решение самое верное за всю мою жизнь и самое болезненное из всех, что я когда-либо принимала. Самое страшное, когда у человека нет больше надежды. Пережить можно все, если есть хотя бы маленький луч света в бесконечной темноте, когда знаешь, ради чего открываешь утром глаза, а у меня вдруг наступила кромешная тьма. Она окружала меня со всех сторон осознанием, что больше нет дома, больше не осталось ничего из того, что заставляло меня жить дальше. Я сама предавала все, что было мне дорого. Вывернутая наизнанку, опустошенная, я осталась с космической пустотой внутри. Я вернусь к народу, которому изменила, полюбив валлассара, и я же бросила его. Но у меня не было другого выбора. Только этот. Только вот так и никак иначе. Мы все ещё враги, и ничто не изменит этого факта в ближайшие столетия, если только…если только не исчезнет с лица земли одно из наших государств.
Возможно, когда-нибудь Рейн узнает, почему я так поступила, и поймет меня…а если нет, то ему будет намного легче, чем мне. Потому что ненавидеть проще, чем любить. Ненависть дает силы жить дальше…ненависть позволяет отречься и проклясть.
Когда Сайяр ушел, а Моран все же оставила меня одну, я металась по комнате, словно птица в запертой клетке. Моментами мне хотелось остаться. Предупредить Рейна о коварстве Маагара и остаться рядом, и я понимала, что это будет приговором для него. Им не выстоять против моего брата никогда. Не в нынешнем положении, когда Валласс обескровлен сменой власти, жестокими морозами и мятежом. Если Маагар возьмет Адвер, то он казнит каждого знатного валлассара. Смерть Рейна будет особо изощренной. И он умрёт дважды. Первый раз, как поверженный противник, а второй, как предатель своего народа. Из-за меня. Только из-за меня. Когда-то я поклялась, что больше никто не умрёт, и я сдержу эту клятву. Пусть ненавидит меня, но останется жив. Пусть потом сам отрубит мне голову за предательство…но как велиар Валласса, сохранив честь и достоинство…достоинство, которого у меня больше не осталось. Кто я теперь? Не велиария, не ниада, не любовница и не жена. Никто. Что ждет меня дома? Как я посмотрю своему народу в глаза после того, как валялась в постели с их смертельным врагом, с тем, кто казнил моих воинов и убил моего любимого брата?
Тихо заскулила, стискивая челюсти и пытаясь унять рвотные позывы от невероятно отвратительного запаха, исходящего от шкур и от обивки телеги. Меня выворачивало наизнанку и трясло как в лихорадке. Моран сильно сжала мое плечо, и я затихла, глотая слезы и справляясь с очередным приступом отчаяния.
Извозчик покрикивал на лошадей, а потом перебрасывался парой фраз со своим сыном. Я плохо их понимала, но несколько слов все же разобрала – они говорили о том, что бросят нас у кромки леса, что дальше мы пойдем сами, потому что они не рискнут встречаться с лассарскими лазутчиками. Да и боятся, что потом их смогут узнать – за предательство Даал сдерет с них кожу живьем.
Повозку подбрасывало на ухабах и швыряло из стороны в сторону. У самых ворот, когда стражи досматривали обозы, я внутренне сжалась…Какая-то часть меня хотела, чтобы нас нашли. Чтобы за меня решение приняла судьба. Чтобы все было так, как должно быть. Но нашу повозку даже не открыли, извозчик оказался отцом одного из дозорных. Мы выехали за пределы Латрана, и за нами с грохотом захлопнулись ворота. А мне показалось, это мое сердце перерезало напополам, и одна половина осталась там… в той комнате, где я сказала Рейну о том, что люблю его, и солгала. Потому что я его не люблю. Любовью можно было назвать помешательство маленькой лассарской велиарии, а то, что чувствовала я, – это яростная одержимость этим мужчиной, этим опасным зверем, который был благороден и в то же время смертоносен и кровожаден. Я дрожала от мысли о каждом его прикосновении, о звуке голоса и от одного лишь предвкушения, когда он смотрел на меня своими звериными глазами или скалил в пароксизме страсти изуродованный рот. Красота, бывает, прячется и в уродстве. Есть нечто завораживающее, когда изувеченный зверь смотрит на тебя с одержимым блеском в глазах, и через сетку шрамов проступают его настоящие черты, которые я помнила наизусть. О, Иллин, ради него я готова была отступиться от своей веры и принципов … я уже отступилась, когда отдалась ему впервые добровольно.
- Они высадят нас у леса. Нам придется искать людей Маагара самим, - тихо сказала Моран, - а у нас нет ни оружия, ни теплой одежды. Мы заблудимся и замерзнем насмерть.
- У меня есть оружие, и эти трусы довезут нас туда, куда должны, иначе я вспорю им животы. – уверенно нащупала кинжал за поясом и судорожно сглотнула, пытаясь унять адскую тошноту, выворачивающую внутренности. Эта вонь сведет меня с ума.
Повозка остановилась, и мы обе напряглись, прислушиваясь - кроме завывания ветра, ни одного звука. Такое впечатление, что мы здесь совершенно одни. Куда делись трусливые валлассарские торговцы? Мы не слышали ни шагов, ни голосов.
- Я выберусь наружу и посмотрю.
Но Моран сжала мою руку.
- Тихо. Это может быть ловушкой или очередной проверкой дозора Валласса.
Мы затаились ещё на несколько бесконечных минут. А потом я не выдержала и громко крикнула:
- Эй! Мы приехали?
Нам никто не ответил. Я решительно сбросила шкуры и вскочила с повозки. Сердце тут же замерло от непонимания и от ужаса – мы действительно оказались совсем одни посреди сугробов у самой кромки леса. Наши извозчики пропали. Как сквозь землю провалились или растаяли в воздухе.