В один из вечеров я сидел в баре с пацанами и увидел за соседним столиком южнопортовых с их главарем Шамилем. Его отец, как и мой, криминальный авторитет. Чеченская братва по численности немного меньше, чем наша, но эти головорезы смогли закрепиться на своей территории и между нами существовало негласное перемирие. Я медленно напивался, как всегда, капля за каплей наполняясь злостью и раздражением. Еще один гребаный день… который, как и вчерашний и позавчерашний, закончился ничем. Что за херня в конце концов? Она не могла просто взять и исчезнуть. Без следа, без единой зацепки. Я дошел до того, что наступил себе на горло и, перешагнув через гордость, обратился к ментовскому мудаку, который возле нее ошивался, чтобы подключил свои каналы. Но… ничего. Пусто. Никаких результатов.

К моему столику подошел Шамиль. Он был бухим, и я не знаю, какого хера он решил меня зацепить, но ему не стоило этого делать.

— Граф, посмотри на себя. Ты, бл***, как лох. На бомжа стал похож. Шлюху свою ищешь, а она все это время ноги раздвигает перед всеми, кто попросит. Не позорься, и отца своего не позорь — он один из немногих, кого я в этой жизни уважаю.

Каждое его слово — как удар хлыстом по израненной коже, покрытой ранами и волдырями, которые раздираешь каждую ночь, и на утро они вновь покрываются коркой. Меня захлестнула такая волна ненависти и злобы, что, казалось, я просто задохнусь. Потому что воздуха не стало, я дышал яростью, которая душила, вызывая тошнотворные позывы, и спазмами сжимала горло. У меня в кармане был кастет и я в одну секунду надел его на пальцы и резко заехал Шамилю по носу. Раздался хруст и его лицо моментально залило кровью. Пацаны вскочили, началась драка, я знал, что хозяин заведения уже позвонил в милицию и скоро здесь будут менты. В случае перестрелки они бы не сунулись, а приехали вместе со скорой, чтобы забрать трупы.

Я смотрел, как Шамиль схватил себя за нос, он пытался размахивать руками и что-то кричать, а мне нравилось видеть его боль. Да, тварь, вот так. Еще один удар по тому же месту, затем выше, в бровь, рассекая кожу до кости. Теперь он вынужден был жмурить глаза, так как кровь заливала и их. Еще один удар. Сильно. Четко. Как боксер, выбирая определенную точку на груше, колотит ее кулаками, отрабатывая мощность, тяжесть и цельность удара. Превращая лицо в кровавое месиво. Потом я отчетливо вспоминал эти удары, прокручивал их в голове, а тогда просто бил. За боль, за то, что ты, твою мать, посмел ткнуть меня носом в мою беспомощность. Захлебывайся кровью, это будет последнее, что ты запомнишь в своей никчемной жизни. Он рухнул на пол, а я остервенело продолжал наносить по нему удары. Хотел стереть с его лица эту самодовльную ухмылку, вырвать язык и выбросить на помойку его тело, как старый мешок с хламом.

— Граф, хорош. Он уже не жилец. Валим отсюда, ментов вызвали уже…

Пацаны еле оттянули меня от того, что осталось от Шамиля. Кровь кипела, я порывался вернуться, но они крепко держали меня за руки и усадили в машину.

Я слышал их разговоры, но до сознания доносились только обрывки фраз. С каждой минутой, приходя в себя, я начинал понимать, во что все это может вылиться.

— Пи***ц, чеченцы это так не оставят. Бошки начнут херачить уже ночью. Мы там всех порешили, но это не поможет. Бл***, мы реально попали.

Я закрыл глаза и мне казалось, что я лечу в пропасть. Я, бл***, нихера не вынес из того раза. Я опять подвел их под раздачу. Понятно, что в Робин Гудов тут никто не играл, под пулями ходили все, но я сегодня собственными руками развязал войну. Резня, которая предстоит в ближайшие недели, зальет кровью весь город, и они будут правы. Остановить это безумие смогут только на сходке, и то отцу придерся пойти на устпуки, если он вообще захочет во все это ввязываться.

К моменту, когда мы доехали до места, где обычно залегали на дно, меня уже ждали люди отца. Нихрена себе разведка. Я даже не пытался ерепениться, понимал, что за свой бок придется ответить, поэтому молча сел в машину и, честно говоря, понятия не имел, каким будет исход.

Я осознавал, насколько сложный разговор предстоит, вернее, насколько трудно мне будет принять правду, которую швырнут мне в лицо. Отец сидел в своем кабинете — невозмутимый как статуя, которой не страшны ни дождь, ни снег, ни ветер — приди на это место хоть через месяц, хоть через десять лет, она будет стоять, как и стояла, и ни одна ее черта не станет другой.

— Ну что, сынок, опять наломал дров? Место встречи изменить нельзя? Папа будет решать вопросы…

— Отец, не надо тыкать меня мордой в дерьмо, я и сам знаю, что облажался. Собрался злорадствовать? И так тошно…

— Тошно ему… Не ной, а слушай. Мозги включать надо, прежде чем кулаками махать. Чеченцы уже на улицах и они валят всех без разбора. Ты, бл***, понимаешь, что развязал им руки? Они хер успокоятся, пока твоя голова не украсит кабинет Чечена.

— Я сам к нему пойду, я лучше сдохну, чем дам тебе всю жизнь меня парафинить.