— Моя жена, — отчеканил Влад и рванул ее за руку к себе. — А ты убирайся к дьяволу, Мокану. Тебя сюда никто не звал. Ты предатель и тебе не место рядом с опальным королем. Давай, вали в Лондон к Эйбелю. Отпляши на костях тех, кто умер, защищая Братство сегодня, а ты трусливо прятал свою задницу. Давай, Мокану, убирайся. Ты для меня сдох в тот момент, как отрекся от нас.
Я переводил взгляд с него на нее, все еще пытаясь понять происходящее. Она стояла передо мной во плоти, в черном платье рядом с моим братом, а я все не хотел признавать, что это значит. Девушка прижалась к Владу и подняла голову, заглядывая ему в глаза. А я чувствовал, как медленно начинает оживать тело и проясняются мысли. Бросил взгляд на бледное от ярости лицо Влада — он стиснул зубы, видимо, сдерживая себя от того, чтобы не броситься с кулаками. В глазах горела такая же ненависть, что и у тех, кто стоял внизу. Вот только теперь она обжигала, причиняя дополнительные муки. Кивнул головой:
— Я все понял, брат. Мне все ясно.
— Я тебе не брат. У меня нет братьев предателей. В моей семье нет предателей, Николас Мокану.
И снова больно. В очередной раз за эти дни. За эти годы. Видимо, есть те, кого сотворили для страданий. Чтобы вся их жизнь была нескончаемой пыткой, доставляющей самые изощренные муки. И не стоило кривить душой, я отлично понимал, за что удостоился этой именно этой роли. Я ее честно, мать их так, отработал. Да. Я тварь и чудовище. Но предателем я никогда не был. Впрочем, какая нахрен разница, что вы все думаете обо мне.
Усмехнулся и подошел к ним. Я не мог уйти сейчас, когда передо мной стояла Анна… Но и остаться не мог. И причиной был не Влад. А недоумение в ее глазах.
Влад сильнее прижал ее к себе.
— Убирайся, пока я не вышвырнул тебя лично.
Кинул на него взгляд, полный бешенства, еще немного — и Влад испортит свою свадьбу собственными похоронами. Девушка напряглась, со страхом глядя на меня, и злость отошла на второй план, уступая место сожалению.
Улыбнулся, с грустью наблюдая, как сильно она льнет к Воронову:
— Ты нисколько не изменилась… ты такая же. Живая… Анна…
И вышел, оставляя за спиной свое прошлое и настоящее… После того, как отошел шок, я ясно ощутил запах Марианны. Совсем рядом. Скорее всего, в потайной комнате. И при мысли, что она могла видеть происходившее, на душе становилось невыносимо тоскливо. Только что я неосознанно совершил еще один шаг в пропасть, которая становилась все глубже. Пропасть отчуждения между нами.
***
Теперь я уже знала, что в Братстве происходят страшные вещи. Отец все мне рассказал. У нас еще не было времени поговорить об Анне, о той новости, что он сообщил мне. Точнее, у меня сейчас не было сил воспринять эту новость. Я, конечно, была безумно рада, что отец счастлив, а я видела это счастье в его глазах в тот момент, когда он смотрел на свою юную жену. А меня преследовало знание о том, кто она такая. О том, что во мне живет ее душа и что она была первой любовью Ника. Он оплакивал ее долгие пять веков. И я знала об этом. Конечно, Фэй объяснила мне все, что произошло с Анной за это время, рассказала о браке отца и том, как он из фиктивного стал настоящим. Мне оставалось только пожелать им счастья и порадоваться за них. И я радовалась, какая-то часть меня… а другая часть… она вспоминала маму… детство, вспоминала себя ребенком. Ничто не вечно в этом мире… как не вечна и мужская любовь. Нет, я не осуждала отца за то, что он снова счастлив. Такова жизнь. Все течет и меняется, кого-то лечит время и другие увлечения, страсть. Мне не верилось, что такое возможно для меня. Я хотела бы забыть Ника, чтобы время вылечило и меня, только я, скорее, умру, чем смогу забыть того, кто меня убил морально. В этот раз окончательно и бесповоротно. А потом эта свадьба, я не смогла на нее пойти, отец и не настаивал, кроме того, мы скрывали, что я здесь, опасаясь, что мой бывший муж узнает и явится сюда.
Опасались? Меня одолевал истерический смех, когда я понимала, что это в любом случае будет. Он придет за мной. Быстрее, чем все ожидают. Так и случилось. Я почувствовала его всем существом. Нюхом, кожей, каждой клеточкой своего тела, которая остро реагировала на его присутствие дикой зависимостью. Я заперлась в комнате, так и не решаясь выйти, меня трясло как в лихорадке. А потом все же вышла, крадучись, оглядываясь по сторонам, я прошла темным коридором к кабинету и услышала голоса. Его голос. Внутри все омертвело, когда до меня дошел смысл сказанного им… не мне… я уже знала, кому, особенно когда поняла, что они говорят по-польски. Ник узнал Анну. Я слышала, как охрип и срывается его голос, сползая по стене, смежной с кабинетом. Мне захотелось заткнуть уши руками и заорать. Его Анна… его маленькая Анна… его женщина. Живая. Это уже не боль — это, наверное, агония расстрелянного в упор животного. Слышать, как он говорит с другой женщиной вот этим срывающимся голосом, это все равно, что гореть живьем, и я горела. Потом голос отца, упреки, ярость, ненависть. Столько ненависти во всех. Это невыносимо. Это больше, чем можно вытерпеть.