Мои собственные слова, словно неоновые вывески перед глазами. Я их не слышу… я вижу, как вспыхивают они передо мной яркими буквами… Красная тряпка, которой машет очередной безумец перед разъяренным быком. Но ведь на самом деле неважно, какого цвета лоскут ткани? Единственное, что имеет значение — наглость человека, дразнящего монстра, заставляющего его выпускать пар из ноздрей и готовиться к нападению. Единственное, что на самом деле важно — я дразнил своего зверя, решив, что смогу отдать другим то, что принадлежало ему одному. Унизительная ложь перед самим собой. Перед тварью, бившейся от злости о стены нашего с ней разума.
— Опоздал… — ее визгливый голос в ушах.
Пронестись к самому подножию горы, чтобы зло оскалиться и врезать кулаком по дереву, появившемуся передо мной. Врезать по стволу, желая придушить эту тварь в своей голове.
— Опоздал, опоздал, — мерзкое дребезжание под корой головной мозга отдается ознобом отвращения под кожей.
— Заткнись, — выдыхая сквозь зубы и пытаясь вскинуть голову и рассмотреть замок на вершине горы. Тварь не дает. Сууууука. Словно сдавила голову железными тисками, ни поднять, ни опустить.
— Опоздал… Моооорт… милый, возвращайся ко мне. Ты опоздал.
Дрянь не позволяет телепортироваться. Оправилась от первоначального шока и теперь держит своими ледяными руками. Обхватила сзади мою грудь, не позволяя сделать даже вдоха, сосредоточиться. Стиснул зубы и дернулся из стального захвата. И тут же за спиной ее смех, от которого взвыть хочется.
А потом еще одним ударом чистого животного страха, страха на грани сумасшествия. Того, от которого у смертных останавливается сердце. И дикий крик в ушах. Другой. Не этой костлявой дряни. Крик, подобный спусковому механизму, заряжающий такой долей адреналина, от которого внутри ядерный апокалипсис. Уже из моего личного страха.
Со всей дури головой по дереву, чтобы тварь заорала благим матом. Приводя самого себя в чувства. Ни секунды на то, чтобы отдышаться. Перенестись на самую вершину, за тяжелые двери. Чтобы тут же быть отброшенным к стене волной такой дикой боли, что заледенела кровь в венах. И ехидное противное "опоздаааал" пульсацией в мозгу, а я лечу вниз по лестницам, к подвалам, где допрашивают пленных. Где мои же нейтралы с моего же позволения сейчас пытались разодрать на части единственное, что действительно принадлежало мне… что имело значение для меня.
Последняя дверь, за которой и кроется та самая агония. Отзывается внутри меня порциями адской боли и ужаса. Просочиться внутрь, ощущая, как тварь беснуется внутри. Мечется из угла в угол, посылая дикие проклятья, и все же смиряется, покорно останавливаясь и ожидая моей команды. Мгновение тишины для нее и для меня. Мгновение, когда был вынесен приговор им всем. Всем ублюдкам, смиренно затаившимся в моем присутствии.
— Морт, — голос карателя, навалившегося на Марианну со спущенными штанами. Слабый. Боится однозначно.
"Конечно, боится — тварь поджимает губы, — ты себя со стороны видел? Из-за какой-то шлюхи… ", — тварь затыкается, как только видит то, что вижу я.
Затыкается, оскалившисьь и готовясь получить свою дозу. Она наестся вдосталь. Потому что нейтралы — самые сильные существа. Потому что они — высшая власть в этом мире. Потому что нейтралам можно все. Кроме одного — трогать то, что является моим. Никому. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
Безумие хохочет. Безумие довольствуется болью моих людей, оно выворачивает наружу им кишки их же собственными руками и истерически смеется, глядя, как вспарывают они друг другу глотки когтями. Оно облизывает своим раздвоенным языком потеки их крови со стен и пола, смакуя предсмертные вопли валяющихся на холодном полу останков все еще живых тел.
А мне плевать. Пусть беснуется. Пусть получает свою долю удовольствия. Пусть наслаждается, пока я в очередной раз подыхаю. Подыхаю живьем. Глядя в ее наполненные слезами глаза и ощущая, как хочется воскресить каждого из этих мразей и убить снова за мокрые дорожки на щеках. За синяки на ключицах и по всему телу. За отпечатки укусов на белоснежной груди. И дрожь. За ту дрожь, которая колотила ее сейчас.
Оказаться возле нее и осторожно кончиками пальцев по синякам, по разбитой губе, не сдерживая рычания, рвущегося из груди, по растрепанным волосам.
Притянув ее к себе, чтобы вдохнуть воздух с ароматом ее кожи… Дьвол… ароматом, который все еще способен удержать по эту сторону, пока тварь ждет меня на другой. Поднимая с пола обрывки платья и прикрывая ее спину и грудь… и снова вдыхая… чтобы ощутить, как разрывает легкие. Как сжигает их серной кислотой ярости… Осатанеть, ощутив на ней запахи не только мертвых ублюдков, но и другой. Знакомый. Ненавистный. Так близко. На ней. В ней?
Отшвырнуть ее от себя и, встав на ноги и схватив за волосы, резко притянуть к себе наверх и оскалиться:
— Ну здравствуй, жена.