— Любишь его? — страшный вопрос…, наверное, я должна сказать «нет» это мой шанс спастись… возможно… Именно этого ответа ждет герцог. Но если я скажу «нет» это будет ложью… Я отрекусь от всего что переполняет мое сердце, от всего что мне дорого и свято. Ведь моя любовь к Мише и к Моргану является одним целым. Как бы абсурдно это не звучало для кого-то… для меня это было именно так.

— Любишь? Отвечай, Элизабет… не молчи!

— Люблю, — выдохнула и почувствовала, как разжались его пальцы, отшатнулся в темноту. Какое-то время еще стоял напротив меня, а потом резко развернулся, набросил капюшон на голову и растаял в темноте. Я только услышала его удаляющиеся шаги.

За мной пришли на рассвете, натянув на голову мешок и, скрутив мне руки, вывели во двор, затолкали в клетку.

Пока везли обратно в город я смотрела сквозь решетку и думала о том, что у меня проклятое дежа вю и я уже ехала вот так же в Адор в клетке. Ехала на сожжение, как и сегодня. Только тогда мне было всего лишь страшно… а сейчас мне страшно и больно. Вот какой короткий век у любимой игрушки герцога. Игрушка слишком строптива и честна, чтоб в нее играться дальше. Да и он уже получил от меня все что хотел… Разве мужчины не становятся равнодушны и презрительны после того, как уложат женщину в свою постель, после того как запачкают ее тело своей спермой? Нет ничего более естественного, чем потерять интерес к той, кого уже отымел.

Впереди меня ехал король со своей свитой и герцог с новоиспеченной женой и воинами. Моя клетка поравнялась с ее каретой, когда мы проезжали по мосту и я увидела, как она с ненавистью посмотрела на меня и вздернув подбородок усмехнулась, откидываясь назад на спинку расшитого золотом сидения. Такая роскошная, неприступно далекая. Не сравнить со мной в грязном белом платье, стоящая на коленях в железной коробке, как животное. И рядом с каретой он… на своем жеребце… на Азазеле. Даже не смотрит в мою сторону, как будто меня уже казнили. Как будто меня уже нет. Вот они самые жестокие удары… осознание собственной ничтожности и меня шатает как будто выбили почву из-под ног.

Никакого суда, никаких заседаний как в прошлый раз. Меня привезли сразу на площадь и держали в клетке, пока там сооружали помост и таскали к нему связки хвороста. Но я не смотрела туда… все это время я смотрела на него. На то, как он восседает рядом с ней и наблюдает как перед ним, готовятся к моей смерти и помост окружают люди. Они в недоумении, они не сразу поняли, что сейчас произойдет… но слухи расползаются быстро. И вот уже слышны первые крики:

— Сжечь! Проклятая Блэр воскресла! Сжечь суку!

— Она вернулась с того света убить наших детей!

— Дочь дьявола избежала смерти!

— А что если она воскреснет и сейчас? Разрубите ее на части! А потом сожгите каждую из них!

— Утопите ее!

— Верные жители Адора и подданные короля Карла Второго, подданные герцога Моргана Ламберта!

Глашатай смотрел по сторонам, сжимая пальцами в бархатных перчатках длинный пергамент, закрученный внизу в трубочку со свисающей на нитке печатью. А я словно смотрела фильм… страшный, красивый своей ужасающей реалистичностью. Фильм про меня и со мной в главной роли. Только фильм документальный и я далеко не актриса. И кино подошло к логическому концу. Как говорил мой папа: «тряпки падают публика визжит и плачет». Публика на самом деле визжала… но никто не плакал. В этом мире обо мне заплакать могла только я сама.

Стою на эшафоте, собранном из бревен и досок на скорую руку, окруженная сухими ветками со всех сторон. И вокруг одна ненависть в человеческих лицах. Осуждение, страх. Они все держат дистанцию, отворачивают детей, осеняют себя крестными знамениями. Они меня боятся. Я связанная и жалкая не могу даже пошевелиться, а им страшно. Захотелось истерически рассмеяться.

— Перед вами самое жуткое порождение тьмы, самый страшный кошмар, который преследует глубоко религиозного человека — столкновение с дочерью самого дьявола. Эта женщина — он указал на меня, вытянув руку в обличительном жесте, — эта женщина принесла Адору одни несчастья. Рядом с ней киснет молоко, мрет и горит скот, и погибают люди. Это она убила деревенского мальчика, по ее вине загорелась конюшня герцога и…

— Ложь! — крикнула я, — Наглая и грязная ложь! Конюшню подпалили! Лошади остались живы! Молоко… вы серьезно считаете, что оно скисло по моей вине? Или умер скот? А мальчик… мальчика задушили. Я видела тело… я!

— Она осквернила тело ребенка!

— Заткнуть ведьме рот!

— Отрежьте ей язык! — крикнул кто-то в толпе и ему начали вторить все остальные, скандировать «язык… язык… язык».

Мне затолкали в рот кляп, а я смотрела на герцога, на то как он, сидя рядом со своей женой словно не слышит в чем меня обвиняют, словно не был там и не знает, что конюшню подожгла не я. Его взгляд ничего не выражает, как будто ему наплевать, что происходит.