Джошуа вместе с войском охранял границы от набегов мародеров. А я дежурил у постели матери… До ее самого последнего вздоха. И до своего последнего. До того момента, когда перестал быть просто ребенком и превратился в дьявола, готового рвать всех, чтобы отомстить… Но дьявол возродился намного позже… в тот день он всего лишь поднял голову и впервые злобно оскалился. Потому что этим утром от Люти умер мой брат и был сожжен где-то в лесах на границе с Блэр. А у меня не осталось даже слез. После смерти маленькой Эмбер я разучился плакать. Я черствел изнутри, как черствеет порода и превращается в каменные глыбы. Я привыкал к смерти… Ее было так много вокруг, что она уже не пугала и не вызывало дрожь во всем теле. О каких проклятиях говорят люди? О каком колдовстве, когда я лично лицезрел, как болезнь жрет человека похлеще любой сверхъестественной твари. Каждый день мы сжигали десятки трупов. Весь город вонял горелым мясом. Боялся ли я заболеть? Нет. Не боялся. Я даже звал эту болезнь к себе. Сдохнуть не так больно, как жить после смерти самых близких и любимых людей. Нас оставалось около сотни. Тех, кто еще не свалился и кто пока не заболел. Питер не знал этому объяснения. Считал, что болезнь живет внутри нас и проявится позже, потому что наше тело сильнее, чем у других. А мне было плевать, когда. Я только хотел быть здоровым ради мамы, пока она жива.

— Ты должен простить дядю, Антуана, сын. Он сказал это сгоряча… они поругались с отцом накануне его смерти. И отец не позвал его на охоту… Граф Блэр… он хороший человек, как и жена его Маргарет. Ты не представляешь, как им тяжело… не представляешь каково это жить в нищете. Отвергнутыми, непризнанными. А ведь они такие же Ламберты по сути…

Я смотрел на маму через белую сетку, которой была завешена ее постель, смотрел на повязки, пропитанные кровью, которыми она была обмотана почти с ног до головы, чтобы скрыть язвы. Я видел только ее глаза. Серо-дымчатые. Похожие на мои собственные. В них было столько добра… столько сострадания. Во мне их давно не осталось… а скоро и вовсе будет все выжжено дотла.

— Она приезжала ко мне… Маргарет. Приезжала и молила, чтобы мы примирились. Молила, чтобы твой брат открыл торговые пути и позволил Блэру продолжить торговлю. Я обещала ей, что поговорю… поговорю с тобой и с Джошуа. Но он… Джош… не захотел. Упрямый, как и твой отец.

Ей с трудом давалось каждое слово.

— Там… в столе есть шкатулка… принеси ее мне, сын.

Я выполнил ее просьбу и поставил на край постели маленькую шкатулку из слоновой кости. Мама открыла ее и достала дрожащими перебинтованными пальцами медальон. Приподняла его так, чтоб я видел.

— Маргарет передала мне медальон вместе с письмом. Там… там спрятаны волосы твоей прабабушки… Когда-то он отдал это матери Антуана. И та хранила их как реликвию. Я… не решалась отдать. Прятала у себя. Джош бы не принял его. Но ты… я так верю, что ты другой, мой мальчик. Ты всегда был добрым….

Софи сжала медальон в пальцах и прижала руку к груди.

— Возьми его. В знак примирения. Возьми… как знак того, что вы не чужие… Уговори Джоша простить Антуана. Уговори… Они ведь там умирают от голода из-за нас. Может ты на самом деле не так все услышал… Заставь Джоша простить и сам прости. Прости их сын! Умоляю тебя! И пусть закончится эта ненависть…

И на этом ее слова оборвались. Она закашлялась кровью, закатила глаза, начала хрипеть, и я умчался за Питером. Я плакал, как ребенок и просил его облегчить ей страдания. Просил… да, я просил прекратить ее боль и мучения.

Ждал за дверью, ходил в зад и вперед по комнатам и коридорам. Слышал ее стоны, ее плач. Или мне казалось, что я их слышу. Питер вышел ко мне с опущенной головой и снял повязку с лица, пошел к тазу мыть руки и дезинфицировать их. Я не спросил ни слова. И так все понял. Сполз по стене на пол, глядя в одну точку остекленевшим взглядом. Вот и все… теперь я остался совершенно один. Только я и смерть, царившая в Адоре, как у себя дома.

— Что это за медальон возле постели вашей матери?

— Маргарет Блэр прислала в подарок… в знак примирения. Это медальон моего деда с локоном его матери. София хотела, чтоб я взял его себе и примирился с Блэрами…

Тихо ответил я и закрыл лицо руками, впился в свои волосы, потянул так чтоб от боли потемнело в глазах.

— Это медальон из старого лепрозория, который находится неподалеку от Блэра. Когда-то там царила эпидемия Люти. Все зараженные были обязаны его носить и не покидать периметра лепрозория… в медальон зашиты мощи Святого Герарда. Пропитанные ядом разложения они являются распространителем болезни.

Я клялся отомстить. Я не просто клялся, я вспорол себе запястье и поливал могилу матери собственной кровью и повторял только одни и те же слова: «Они сдохнут… все. Они все сдохнут, мама. А потом будет мир… после того, как не останется ни одного Блэра!».

Только для того, чтобы выполнить клятву нужно было выжить. Посреди горы трупов, голода, болезней и сгоревших мертвых зданий. Всю местность, на которую напала Лють король Карл отгородил от других земель. Покинуть Адор не представлялось возможным. Армия была расставлена по всему периметру. Тех, кто пытался прорваться просто убивали. Карлу не нужно было возводить стену и отгораживаться от Адора стена вырастала сама из тел тех, кто пытался бежать от Люти, от голода и холода.