— Внимание, жители Адора! Эта женщина не является Элизабет Блэр. Произошла ошибка. Ведьму уже настигла Божья кара. Именем короля подписан приказ о помиловании.

— Ложь!

— Как же так? То она, то не она?

— Мы не дураки!

— Блэр это! Я ее в лицо знаю!

— Конечно Блэр! И дождь она наслала, чтоб огонь погасить!

— Простые смертные такими красивыми не бывают! Ведьмааааа!

Не бывают и это немыслимо, как ей удавалось оставаться настолько ослепительной, будучи униженной, связанной и напуганной. Что даже там, на костре, под проливным ливнем Элизабет Блэр притягивала к себе взгляды и заставляла всех смотреть только на нее, сгорая от ненависти и восхищения.

— Приказы короля не обсуждаются! Покиньте площадь и займитесь своими делами! Элизабет Блэр уже была сожжена на этой площади!

— Не была! Мы знаем, что там была другая! Знаееем! Люди не идиоты!

— Герцог хочет трахать ее! Она его окрутила вот почему!

Я сдавил руки в кулаки, продолжая смотреть как Элизабет отвязывают от столба, набрасывают ей на плечи накидку и уводят под стражей, и я всем телом ощущаю, как меня разламывает на куски я своим разумом больным понимаю, что не могу отступиться от ведьмы этой. И ненависть моя к ней больная, на любовь похожая, то ли любовь похожая на ненависть. Она там горела минуты, а я поджариваюсь каждый день. Нескончаемо.

Да, был соблазн превратить всю эту одержимость в пепел, но это ведь ничего не изменит. Даже если ее не станет я продолжу корчиться в адовых муках, помноженных на боль от ее потери. Вот и послан к черту народ, честь, совесть, память. Все полетело в бездну. Она моя олла, а я на коленях. Проигравший изначально каждую бойню и опустивший голову к ее маленьким ступням. Если бы она знала об этом, то втоптала бы мое лицо в грязь или размозжила об камни своей ненависти ко мне.

* * *

— Вы ведь знаете, что теперь будет.

— Могу предполагать.

— Она начнется рано или поздно.

— Начнется. Я знаю.

Задернул штору и вернулся к столу, осушил кубок и поставил на стол, избегая смотреть Гортрану в лицо.

— Но пока что у нас мир. Усиль охрану замка, отправь в дозор в два раза больше людей. Пусть патрулируют город утром, вечером и ночью. Охрану к мосту и разведку на границу.

— Карл хитер. Он ударит тогда, когда мы не будем ожидать.

— Либо не ударит совсем.

— Я бы на это не рассчитывал.

Гортран стал напротив меня и сложил руки на груди. Он был бледен и под глазами виднелись черные круги. Не спал. Знал, что что-то сегодня произойдет.

— Что ты предлагаешь?

Советник усмехнулся и отвел взгляд. Теперь он смотрел на огонь.

— То, что я предлагал вы не сделали. — резко обернулся ко мне, — если бы она сгорела все проблемы решились бы!

— Какие? Король отрекся бы от рудников? Или забыл бы, что у меня все права наследия трона? Горючая смесь и огонь поблизости, рано или поздно оно бы рвануло.

— Адор бы окреп и люди были бы на вашей стороне!

— Они и так на моей стороне!

— Нет! Люди возмущены, напуганы, настроены против вас.

Я обернулся к советнику и облокотился на стол одной рукой.

— Я хочу, чтобы все, кто говорили, что узнали ее были мертвы.

Гортран побледнел еще сильнее.

— Думаете никто не поймет, что им закрыли рты?

— Не надо много думать. Делай, что я сказал!

— Хотите держать их в страхе, да? Вот ваша стратегия?

Каждое его слово как пощечина или удар под ребра. Настолько сильные, что меня чуть ли не швыряло от каждого из них. Потому что прав, потому что ДА я закрывал рты. Засыпать землей всех, кто мог причинить ей зло. Прямо или косвенно.

— Страх — это прекрасный стимулятор. Страх держит в узде самых борзых и сковывает яйца самым смелым. И не важно какой именно страх. За себя или ближнего. Едва они поймут, что, если слишком много говорить можно остаться без языка или без головы — слухи стихнут.

— Или народ восстанет!

— У меня есть армия — я подавлю восстание!

Говорил и чувствовал отвращение сам к себе. Ради чего? Ради кого? Ради сучки, которая даже ни разу не улыбнулась мне, не посмотрела с одобрением. Ради сучки, которая меня ненавидит и любит другого! Ради нее я убиваю свой народ и развязал войну с Карлом.

* * *

В какой уже раз спускался к ней в подвал, спускался и ощущал, что трясет всего от предвкушения встречи. Отпустил стражника и подошел к клетке, глядя ей в глаза. Мокрая, босая, со спутанными волосами и невозможно прекрасная. Свернуть бы ей за это шею. Встала с соломы и смотрит на меня… в глазах застыли боль и слезы. Я подошел еще ближе, слыша, как бьется собственное сердце.

— Король помиловал тебя.

— Я слышала.