Тамерлан напряг спину и чуть прищурился. Начало ему не понравилось. Здесь попахивало отказом…а он не был готов к отказу и начинал злиться уже заранее.

— И что вы этим хотите сказать?

— За последние два года ваша репутация оставляла желать лучшего. После смерти жены вы…пристрастились к спиртному. Только не нужно сейчас пререкаться, мой друг…Вы ведь за этим здесь, чтобы раскурить трубку мира, не так ли?

Хан коротко кивнул, с трудом удерживая себя в руках, чтобы не свернуть голову этому сраному божку прямо здесь и сейчас. Смеет отчитывать его и стыдить. Сукин сын слишком много о себе возомнил.

— Для того, чтобы я мог свести вас с моими партнерами и дать рекомендации, вы должны иметь безупречную репутацию…ваша жена умерла, если не ошибаюсь, и вы горько оплакивали ее все это время…Я понимаю и всецело разделяю ваше горе и…

Твааарь. Нашел больное место. Надавил на него и ждет, когда потечет гной из вскрытого нарыва, но гноя не будет. Это была бомба, которая разорвалась неожиданно и для самого Тамерлана, когда он сказал:

— У вас ошибочные сведения. Моя жена жива, и я просто долгое время скрывал ее от чужих глаз, она восстанавливалась после травм, а все остальное — просто сплетни и происки конкурентов.

Глаза Сансара округлились, и он поставил пиалу на столик.

— Жива?

— Верно. Моя жена жива.

— Хм…значит, мои осведомители паршиво работают.

— Очень хреново работают, я бы сказал.

Сансар погладил подбородок, и его очень узкие глазки, похожие на две щелочки из-за расплывшихся щек, влажно блеснули нездоровым интересом.

— Значит, если я организую встречу с одним из своих партнеров, он как раз сейчас находится в городе, вы сможете присоединиться к нам вместе с вашей прекрасной супругой…если ее состояние конечно позволит.

— Позволит. Моя супруга в прекрасной форме.

— Весьма странно, что такую радостную весть вы так долго скрывали…и ваших детей называют сиротами, а в доме нет хозяйки. Мои глаза и уши всегда в курсе жизни таких важных людей, как вы, господин Тамерлан.

— Жена долгое время была на реабилитации. Как раз таки в ближайшие дни она вернется домой. Поэтому, будь я на вашем месте, я бы отрезал языки вашим лживым осведомителям.

— Всенепременно именно так и сделаю.

Они друг другу улыбнулись. Но если бы улыбки могли убивать, оба упали бы замертво прямо на персидский ковер.

— Мы проведем совместную встречу завтра. Вы можете сами выбрать время и место, ведь кому, как ни вам, знать лучше этот город, и не забудьте пригласить вашу очаровательную жену. Ангаахай, кажется?

— Верно. Именно так. Ангаахай.

Какая-то собственническая часть его ликовала, а какая-то боролась с разочарованием. Она вызвала в нем адскую, давно забытую похоть, его взрывало от ее прикосновений, его раздирало на части, когда он к ней прикасался сам.

Тысячи дежавю, и в то же время понимание, что это все пустышка. Спектакль, сыгранный для него, под него. Это был адский раздрай противоречий. За все хотелось причинить ей боль. За то, что похожа, и за то, что НЕ похожа. За то, что она не Вера. За то, что она жива и не имеет права быть на нее похожей. Были моменты, когда ему хотелось изуродовать ее лицо, чтобы стереть это сходство. Держало лишь понимание, что она его собственный наркотик и что только благодаря ей он держится на этом свете, благодаря ей восстал из мертвых, и пусть и похож на долбаного живого мертвеца, но он начал функционировать.

Врезался в ее тело и ослеп, оглох, осатанел окончательно. Хорошо и больно одновременно. Особенно больно видеть ее лицо, залитое слезами, ее сжатые кулаки, ее изогнутое в неестественной позе тело. Его не хотят…боятся, презирают и ненавидят. И как бы она не притворялась, никогда в жизни не сможет на него посмотреть так, как смотрела Ангаахай…не сможет любить его, а даже если бы и смогла, то он не смог бы в ответ. У него в груди выжженная пустыня. Там никогда и ничего не воскреснет. Там мертвь и гниль.

И даже после ошеломительного оргазма, излившись в ее дрожащее тело, стараясь не смотреть в эти зажмуренные глаза, опухшие от слез, он ощутил себя куском дерьма и за это возненавидел ее еще больше…Потому что разочарование и боль оказались сильнее опустошающего наслаждения, а видеть ее слезы — невыносимо и словно душу жжет раскаленным железом. Словно это его птичка плачет, и это он…он причинил ей страдания.

Причинил. НО НЕ ЕЙ. ЭТО НЕ АНГААХАЙ. АНГААХАЙ МЕРТВА. Он причинил боль Дине, тупое, идиотское имя. Но для него любое было бы тупым и идиотским, ведь называть это существо…настолько похожее на Лебедь, другими именами — это кощунство, но еще большим кощунством было бы назвать ее точно так же.