– Его Виктор подстрелил. Убегал, сученыш, еще б немного и все, упустили бы. Целился с вышки по ногам, а попал в спину, через сердце навылет. А собаки нагнали и…Б*ядь. Всего изглодали. Опознать будет не просто. Мы пока добрались, свора бродячих успела и руку откусить и…лицо. Пи*дец короче!

– Ниче…щас она опознает. Слышь, как воет?

Лиза смотрела широко распахнутыми глазами на то, как сестра раскапывает тело ее отца. Как тащит за воротник фуфайки на поверхность и орет. Кричит, как ненормальная, потому что узнала. Охранники пытаются ее оттащить, но она дерется с ними, кусается, рвется, и ее отпускают снова к телу.

Лизу очень сильно тошнит, и она несколько раз исторгает содержимое желудка в снег, после того как видит обглоданную руку и изодранное лицо. Девочке кажется, что она вся окаменела и что больше не может смотреть на то, как Марина склонилась над телом и что-то бормочет…она раскачивается из стороны в сторону…потом вдруг сдирает с себя пальто и накрывает окровавленное тело отца.

И только тогда Лиза может разобрать.

– Сейчас согрею…сейчас будет тепло и уже не больно…сейчас. Потерпи. Мы и не такое проходили, помнишь?

Становится жутко, и волосы на голове шевелятся, а по телу табун мертвых мурашек. Кажется, Марина не осознает, что Петр мертв.

– Совсем головой тронулась баба.

– Санитара надо вызвать, пусть вколет ей что-то. Тело забирать надо.

Они к ней, а она шипит, как кошка, не дает приблизиться, воет, жмет тело к себе. Не отдает.

– Не трогайте, уроды! Ему холодно! Сейчас согреется и с вами пойдет! Сам! Не трогайте!

Прибежали еще какие-то люди, Марину свалили в снег, что-то вкололи ей в руку, и она затихла, глядя остекленевшим взглядом в небо и шевеля искусанными губами. Тело вытащили из снега, пальто набросили на плечи Марине, а отца положили на носилки, накрыли сверху простыней и унесли в машину.

Лиза осторожно приподняла сестру за плечи и прижала к себе. Они долго сидели в снегу и молчали. Девочка гладила Марину по голове, а та дрожала всем телом.

– Он был такой холодный…они не дали мне его согреть. Если бы я его согрела, он бы сам пошел.

– Он…он умер, Марина.

– НЕТ! Он мне улыбался. Ты не видела…он улыбался!

– Там было нечем улыбаться. От его лица ничего не осталось…

Она замолчала, продолжая дрожать, только сейчас Лиза заметила, что она сжимает в руке цепочку с крестиком. Разве заключенным разрешают носить украшения? Впрочем, ее отец не был простым заключенным…Не БЫЛ…от слова «был» перед глазами появилась кровавая пелена, и захотелось заорать так же, как и Марина.

Это был момент, когда во мне что-то надорвалось, когда я ощутила, что у меня больше нет сил, и на меня упала тяжелая каменная плита и придавила меня. Нет смысла больше дышать, двигаться, думать. Я ведь тоже мертвая под этой плитой. Вместо кислорода легкие накачивает серная кислота, потому что каждый вздох дается с невероятной болью. Никогда не думала, что эта боль может вернуться снова и теперь с такой сокрушительной и невыносимой силой обрушиться на меня. Снова и снова перед глазами этот ужасный нескончаемый снег, и под ним самый дорогой и любимый человек, под ним зарыта я сама и больше никогда не вынырну из смертельного холода.

Я в агонии, и самое страшное – нет какого-то времени у этих мучений. Нельзя знать, когда станет легче и станет ли. От такой боли хочется умереть, хочется зажать свое сердце руками и сделать так, чтобы оно хотя бы на какое-то время остановилось. Отдохнуть…немножко анестезии, иначе кажется, что сейчас я начну орать и биться головой о стены от этой адской пытки. Я больше не ощущала себя человеком. Оболочка, тело. Внутри черная зияющая бездна, оголенные нервные окончания, обнаженное мясо и торчащие выломанные кости. И эта сумасшедшая по своей силе казнь с каждым днем все беспощаднее, все оглушительней.

Я больше не ощущала себя живой. Словно робот, словно какая-то кукла я ходила и не чувствовала, как хожу, ем, сплю. У еды пропал вкус, вода перестала согревать или охлаждать тело, мыло не имело запаха, голоса детей не радуют, ладошки сына смыкаются на моей шее, чтобы обнять, а я больше не испытываю захватывающей дух радости и восхищения. Я по-прежнему люблю его больше жизни, но больше не могу беззаботно радоваться вместе с ним.

Внутри появилась какая-то ненависть ко всем. К тем, чьи мужья там…за решеткой, и они могут прийти к ним, могут передать передачу, могут просто знать, что они живы. А я…я не успела выйти замуж и стала вдовой. Не успела нарадоваться и надышаться своим счастьем.

Валя, соседи, Лариса Николаевна смотрели на меня с сочувствием, а я даже не замечала их взглядов, и что мне тих сочувствие, если я сама больше не дышу, не живу, не существую.

***