– Отлично. Хороший маневр, – и, отразив новое нападение, нанес два пореза по моим рукам. От боли потемнело в глазах. Он наступал на меня, выматывая резкими и неожиданными ударами с разных сторон. Меняя тактику так быстро, что я не успевала предугадать следующий удар. Он дрался, как сам черт. Я бы хотела, знать кто был учителем этого ублюдка. Почувствовал боль в боку и бедре, что-то горячее полилось вниз по штанам за отворот сапога. Моя кровь. Твааарь. Он режет меня, как скот. Играючи, заставляя терять силы и кровь. Звон клинков, и я опять бью его по колену, заставляя пошатнуться и упустить удар в плечо. И снова нападать сильно и беспрерывно, бить и бить по колену, распороть плоть на ноге лезвием, заставляя его упасть на это колено, и тут же встать, и пойти на меня, рассекая воздух быстрыми поворотами кинжала, настолько быстрыми, что, если я только приближусь, меня изрежет на куски. Резкий выпад, и мое правое плечо охватило огнем, нож выскользнул на землю. Самозванец наносит мне удар по голове рукоятью, и по моему лицу сочится кровь.

– Даниииии! – голос Лили прорывается сквозь рев адреналина и марево слабости. Обернуться на нее, падая на колени, моя девочка смотрит на меня и плачет. Прибежала…ко мне. Дурочка. Какая же она дурочка. Я же сказал ждать на месте и убираться…если.

И тут же схватить орудие обеими руками, чтобы всадить его снизу яростно и быстро…но он так же ловко отразил удар и вышвырнул мой нож в сторону. Рывком поднял за шиворот с земли, вглядываясь мне в лицо расширенными сверкающими глазами. А меня начинает трясти, лихорадить…Никто…никто не знал этого удара, кроме… И я вижу, что его трясет точно так же, он стирает с моего лица краску лихорадочно, грубо и шумно дышит сквозь стиснутые зубы.

– Дани? Дани? – повторят снова и снова, а я тянусь руками к его маске, чтобы содрать ее и отшвырнуть в сторону и закричать. Беззвучно открыв рот, с хрипом и клокотом в груди, а по щекам слезы покатились градом.

– Тыыы! Маленький засранец… я же мог убить тебя. – ошеломленно, хрипло, – Твою ж…Дани! ДАНИИИ!

Он заорал так громко, что у меня что-то взорвалось в голове, и сердце сжалось так сильно, что я не смог даже вздохнуть.

– Брат….Ману!

Рывком обнять за шею и почувствовать, как прижимает к себе, укачивая словно ребенка. И это так естественно. Мой большой сильный брат. Ему можно. О Боже! Я сплю! Не дай мне проснуться. Он живой!

– Мой маленький братишка Даниил. Как же так…как?! Где?

Снова отстраняется, смотрит мне в лицо, и по загрубевшим, обветренным щекам с уродливыми шрамами, превращающими его стон в оскал, катятся слезы. А я, как в детстве, обнимаю его сильно, до хруста в костях

– Мой брат. Мой брат…

Сжимает меня крепко, так же крепко, как и я, гладит волосы и раскачивается из стороны в сторону. Что-то шепчет очень-очень тихо, а я уплываю куда-то в темноту. Наверное, я все же умер, и мне все это видится за гранью реальности.

Рынок Болот напоминал муравейник, несмотря на то, что село было довольно маленьким. Я думаю, что все рынки похожи между собой, но если раньше я бывала на них лишь проездом и могла видеть толпу и торговцев из окна машины, то теперь я сама стала частью всего этого. Я приходила сюда каждое утро с тележкой с булками и сладостями и торговала ими до обеда, потом меня меняла Мира, привозила свежую выпечку из пекарни Галины с каким-то что ли немецким названием или французским «Лабейн». Уже несколько месяцев мы жили в её доме на окраине Болот – села под самим городом Теменьском, куда мы пришли с Мирой искать пристанища. Галина оказалась пожилой женщиной с копной густых седых волос, пышным телом и не по годам свежим лицом. Она впустила нас, едва услышав про Петровича… а потом долго плакала, не скрывая своего горя от нас и все же второпях накрывая на стол. В семье Петровича она прожила до самой смерти его жены, потом попросила отпустить ее, а тот купил ей домик и пекарню в этой деревне. Он навещал тетку раз в год, обычно перед зимой. Оставлял ей деньги, проводил несколько дней и снова отбывал на очередное задание. Она со слезами и с горькой улыбкой разглядывала камень. Когда-то она придумала для Петровича сказку о драконах и таинственном синем камне, который они охраняли. Если найти такой камень, то исполнятся все самые сокровенные желания. Маленький Дмитрий бредил этим камнем и однажды, когда он заболел и вач сказал, что мальчик умрет от лихорадки, Галина сама покрасила обычный камень синей краской и принесла мальчику, чтобы он мог загадать любое желание… Он загадал вырасти и умереть в драке или в глубокой старости. Мальчик выздоровел, несмотря на приговор врача, а камень с тех пор он всегда носил с собой.

Галина отдала его обратно мне и сказала, что теперь он мой. Есть в нем некая мистическая мощь, ведь если мы во что-то верим, это непременно исполнится. Вера – страшная сила. Она способна возрождать из пепла и в пепел обращать. Она правит миром наравне со страхом, любовью и смертью.

Галя не спросила, кто мы и откуда. Не задала ни одного вопроса, а просто приняла нас в своем доме, выдав за своих родственников из Верпи, где когда-то жила её сестра. Больше всего мы боялись, что про меня узнают. Мои волосы…их цвет просто выдавал меня с головой в полном смысле этого слова. Казалось, что с беременностью они отливали красным еще сильнее.

И рано или поздно кто-то да заметил бы это. Особенно сама Галина. Но Мира меня красила и строго следила за тем, чтоб корни не отрастали.. Какое-то время нам удавалось скрывать правду…но недолго.