Но я её не слышала, я приподнялась, облокачиваясь на одну руку и прижимая малыша к груди. Укладывая его на себя и накрывая своей накидкой, проводя кончиками пальцев по его спинке и закрывая глаза. Мира молча все еще возится с моим телом, но я уже не чувствую боли, я глажу своего сына по головке и тихо пою песню, видя как дрожит монах. Пусть не смеет плакать. Мой мальчик не умер. Я его чувствую.

«Слышишь, как бьется мое сердце – это и твое сердце

Слышишь, как я дышу – это и твое дыхание…»

Спустя какое-то время Мира все же придвинулась ко мне, провела ладонью по моей щеке.

– Отдай его мне, Оля. Мы похороним его здесь, а потом вернемся за ним. Нам нужно ехать. Скоро рассвет. За нами может быть погоня.

– Мой мальчик жив. Он теплый и он дышит, – устало сказала я и даже не открыла глаза.

– Нет времени, Оля. Нам нельзя задерживаться.

Она попыталась отнять малыша и едва оттащила от моей груди, как он жалобно заплакал. Монах вздрогнул от неожиданности, а Мира вскрикнула на цыганском. Я осторожно уложила ребенка обратно к себе на грудь.

– Я сказала, что мой сын жив. Помогите сесть. Мы едем дальше.

Храм спрятался в глубине утеса, занесенного снегом. Но купола из красного золота было видно издалека, и когда колокола звонили, люди обращали свой взор вверх и крестились. Дорога к священному месту вилась между густыми деревьями и уходила вверх диковинным серпантином. У ворот возвышались две одинаковые статуи монахинь, завёрнутых в покрывала и склонивших головы, в руках каждая из них держала священное писание. У подножия статуй обычно сидели попрошайки или блаженные, но в такой холод даже псы, охраняющие территорию Храма, спрятались по своим будкам. Беспощадная нынче зима выдалась. Самая лютая за последние десятилетия.

В низине расположился город Тименьково, Один из маленьких, но довольно процветающих городов. Это и неудивительно, ведь город обогащался за счет паломников со всех концов мира и торговли священными реликвиями. Естественно, половину дохода приносили непосредственно в Храм. Вот и сегодня был день сбора подаяний.

Отец Даниил складывал деньги в сейф и делал пометки в своей тетради. Позади него стояли два послушника. Это был его любимый ритуал.

– Неурожайная нынче зима или прихожан в храме стало меньше, Захарий? – обратился он к своему бухгалтеру, и тот смиренно склонил голову перед тем, как ответить.

– Все средства уходят на борьбу с бандами, Ваше Преподобие. На взятки. Чтоб нас не трогали.

– Я это и без вас знаю.

– Олег Лебединский отдал приказ треть из налогов, предназначенных для Храма отдавать ему на борьбу с преступностью в округе, – бесстрастно ответил Захарий и посмотрел на Даниила, поправляя воротник.

Диякон стиснул шариковую ручку в пальцах и продолжил делать записи в книге. Значит, олигарх все же понизил доходы Храма в пользу своего противостояния с цыганами и не сообщил об этом Даниилу. Что ж, это его право, но монах вернёт всё то, что ему недодали, иными способом. Он заставит Олега Лебединского выплатить всё до последнего рубля. Диакон всегда получает то, что ему положено.

– Значит, на то воля нашего благодетеля, – сказал вслух Даниил и махнул рукой, давая к бухгалтеру распоряжение покинуть залу. Расшитый золотыми нитями рукав его сутаны зашуршал, соприкасаясь с бархатной скатертью стола, когда монах опустил руку на столешницу, то захлопнул учетную книгу с такой силой, что стоящие за его спиной послушники вздрогнули. Ничего, скоро всё станет на свои места, особенно когда красноволосая дрянь вернётся в Храм. При мысли о дочери Олега прострелило пах, и диакон напряженно стиснул толстые колени. Сколько бы времени ни прошло, а каждый раз, как вспоминает ее, в голову кровь ударяет и руки тянутся к паху, чтобы сжать вялый член. За это Даниил потом хлестал себя по пальцам и по рукам, чтобы чертовые желания не посещали его голову. Иногда она ему снилась, и тогда он ложился на живот и тёрся о простыни, пока не испытывал острого облегчения от навязчивых снов о проклятой гадине. Потом в ужасе сам менял простыни и ночное одеяние, сам застирывал пятна и сушил у камина. Он истово молился в такие дни и изгонял из себя дьявола постами и воздержанием от еды. За последние месяцы он сильно потерял в весе из-за этой сучки. Ничего, Бог воздал ей по заслугам. К цыгану в плен попала, и Даниил искренне надеялся, что там из неё вся спесь и вышла. Варвар не церемонится с заложниками. Пусть теперь ноги Даниилу целует и руки за спасение. Ведь это он подсказал Макару, как заставить Алмазова отдать пленницу.

А еще ярче он вспомнил как она собралась в Огево…Своенравная сучка….

***

– Тебе не следует туда ехать, Оля. Чужая страна…пока нет отца, я бы не стал.