Галя узнала мою тайну чуть позже, даже не тогда, когда сквозь черную краску стали просвечивать красные пряди волос. А это случилось слишком быстро. Намного быстрее, чем предполагала Мира. Мои волосы отказывались держать чужой цвет. Тогда Галина сама купила мне краску в городе в магазине своей знакомой. Старую верную «басму» которая никогда не смывалась. Эту смесь она наносила на мои локоны каждые несколько дней. Но я все равно покрывала голову платком, чтобы на волосы не попал снег, и краска не потекла.
Она поклялась, что никогда не предаст меня. Если Дмитрий защищал и посчитал, что я могу положиться на нее, то она никогда не нарушит данного им слова. Мне пришлось ей поверить, да и не было у меня особо выбора. Теперь я вне закона везде, где только можно себе вообразить. Оставалось только положиться на тех людей, которые находились рядом, да и больше не на кого. Но Мира, в отличие от меня, всегда была готова к предательству. Она собирала провизию в мешок и откладывала деньги от торговли булками. Если что-то пойдет не так, мы сможем бежать из Болот в другое место, и у нас первое время будут средства к существованию. И я знала, что она права. Если меня предал родной брат, а родной отец подписал мне пожизненное заключение, то что говорить о совершенно чужих людях. Они в любой момент могут изменить свое мнение за пару сотен долларов.
Ребенок придавал мне сил жить дальше и бороться. Наверное, в тот самый момент, когда Мира сказала мне о моей беременности я перестала так отчаянно желать смерти. Моя беременность была очень тяжелой. Иногда я мучилась от страшных болей, скручивающих все мое тело, словно кости выворачивались наружу, а сухожилия и нервные окончания лопались от какого-то жуткого давления изнутри. Больницы в Болотах не было. Только фельдшер. Акушерка среди местных и это уже за счастье. Рожать надо в город ехать. А я боялась, что меня ищут.
Но я гордилась своей беременностью.
Во мне что-то изменилось, как будто зажегся внутренний свет. Его никто не видел, только я. Он согревал меня какой-то щемящей нежностью. Безграничной, как сама любовь. Моя любовь к отцу этого ребенка. Словно я унесла с собой её частичку. Украла ее у него для себя, выгрызла у проклятой судьбы, которая никогда не позволит быть нам вместе. Вся ярость и боль стихали, когда я прикладывала руки к животу и думала о моем мальчике. Я знала, что это сын. Неизвестно почему, но я была в этом уверена. Во мне живет маленький Алмазов, и если…если когда-нибудь я снова увижу его отца…он простит меня, увидев нашего сына. Но иногда…иногда я в отчаянии понимала, что это утопия. Нет у нас с ребенком будущего. Ничего нет кроме боли, страданий и неизвестности.
Где я буду жить с нашим малышом? Каким будет будущее сына цыганского барона среди моей родни и даже среди его людей? Если кто-то узнает чей он, моего малыша убьют. И я готова была отобрать у него право на баронство, отобрать имя, лишь бы он жил. Пусть нищим, пусть скрываясь от всех, но просто жил обычной жизнью. И я отреклась от своего имени. Я поклялась сама себе, что больше не буду Ольгой Лебединской. Она умерла. Утонула где-то в водах того озера или замерзла в лесу. Мне не нужен отец и его деньги, не нужно наследство, власть… И мне больше не нужен никто из Лебединских. Я больше не одна из них. Всё, ради чего я боролась, воевала и шла на смерть, оказалось фальшью и пустотой. Если бы я поняла это раньше, не погибло бы столько людей. Вот о чем писал мне Артем из Огнево. Вот, что он имел ввиду, пряча свои слова между строк. Слова о ненужной жестокости, о десятках отобранных жизней и о власти, построенной на чужих костях.
Я больше Ольга дочь олигарха Лебединского. Я просто мать, которая хочет счастья своему ребенку. Сама же я либо буду носить фамилию Алмазова, либо останусь навсегда Аленой Родниной, племянницей булочницы из села Болота, овдовевшей в девяностых, а Мира моей двоюродной сестрой.
Ради моего малыша я была готова на что угодно.
Я научилась месить тесто, печь булочки, хлеб и пироги. Каждое утро везла товар на рынок и кричала на всю площадь, что у Лабейн самая вкусная выпечка. Смеялась с обычными женщинами, пила молоко прямо из-под коровы, слышала грубые шуточки мужиков и так же радовалась еженедельной ярмарке. Меня это спасало от дикой тоски. Я переставала постоянно думать о Ману и о том, где он сейчас. Переставала постоянно надеяться, что он найдет меня. Да, с того момента, как я узнала, что у нас будет ребенок, я хотела, чтобы нашел. Сама бы я уже к нему не добралась. Нет у меня ни имени, ни денег. Теперь я никто. Да и куда мне с животом идти по заснеженным дорогам?