– Значит, выкрадешь из его дома еще раз.

– Что именно? – усмехнулась Албаста.

– Не что, а кого. Я хочу, чтобы ты выкрала самозванку и подарила ее мне. Тогда я сделаю все, что ты захочешь.

– Оооо, у маленькой Эрдэнэ есть свои враги…

– Она мне не враг. Она просто шавка, которая не должна находиться в этом доме… а еще я не хочу, чтоб он был с ней счастлив. Я вообще не хочу, чтобы он был счастлив. Он этого не заслуживает.

Хм. Неужели малышка ненавидит своего отца? А ведь Албасте казалось, что девочка его безмерно любит, и она думала, что уговорить ее и склонить в свою сторону будет очень трудно.

– Я хочу, чтобы он сломался, чтобы точно, как я, ненавидел себя и свою жизнь, чтобы сидел взаперти и плакал. Я хочу отнять у него все.

Произнесла и посмотрела своими черными глазами на Албасту, и та невольно вздрогнула, потому что увидела точную копию взгляда самого Хана…

– Когда ты была маленькая…я боялся взять тебя на руки. Боялся причинить тебе боль. Ты была такая крошечная, такая хрупкая. Врачи столько раз убеждали меня в том, что, скорее всего, ты не выживешь, что у тебя множество патологий, несовместимых с жизнью. А я боролся. Мне казалось, что если я опущу руки, то вместе с тобой умрет часть меня. И не хотел этого признавать. Я очень боялся тебя полюбить. Смертельно боялся привязаться и сдохнуть от тоски, если с тобой что-то случится. Я не прикасался к тебе, я запретил приносить тебя в дом, запретил говорить о тебе и запретил себе любить тебя. Жалкий идиот. Как будто бы можно приказать себе, как будто можно себе запретить дышать. Потому что я уже любил тебя. С той самой секунды, как увидел после твоего рождения, потому что я смотрел на тебя в окно, обманывая себя и не решаясь войти, и мне казалось, что нет кого-то красивее, нет прекраснее, чем ты. Нечто святое, что нельзя марать грязными лапами такого морального ублюдка, как я. Ты росла…росла, и я видел в твоих глазах упрек и отчаяние, видел в них любовь и злость и ненавидел себя за то, что не смогу сделать тебя счастливой. Но мне казалось, что я в силах уберечь тебя от жестокости этого мира, казалось, что, если не позволить людям обидеть тебя, ты будешь счастлива. И я спрятал тебя…чтоб ни одна тварь не могла обидеть мою девочку…Плохо спрятал, я так плохо спрятал тебя, Эрдэнэ. Прости меня…прости… я так люблю тебя…прости, что никогда не говорил тебе об этом.

Огромная рука погладила каменную плиту и провела по ней, цепляя ногтями, оставляя следы. Он не мог…не мог ощущать этот холод под ладонями и осознавать, что его маленькая девочка теперь лежит там. Спит вечным сном и больше никогда ему не улыбнется и не назовет его папой. Не прижмется к нему своим хрупким тельцем, не будет просить его о подарках для братьев или взахлеб рассказывать об их успехах. Уткнулся головой в надгробье и прикрыл веки, продолжая говорить с дочерью…

– Это она…она открыла мне глаза и научила любить, научила принимать свою любовь, а не ненавидеть себя за нее, научила верить в то, что люди могут не только брать, но и отдавать. Могут тоже любить в ответ и не только лгать и причинять боль. И я открылся тебе…открылся и получил эту невероятную волну любви, которая ослепила меня и позволила наконец-то почувствовать себя отцом. Я перестал быть беспомощным…Она помогла нам всем обрести друг друга. И теперь рядом нет ни ее, ни тебя. И в этом моя вина. Только моя. Я не уберег вас. Прости меня, Эрдэнэ…прости своего бестолкового, безумного отца… я так погрузился в свое горе, что забыл обо всем, отдалился от вас. Прости меня, моя маленькая…прости…

Резко поднялся с колен в полный рост.

– Я найду того, кто это сделал, и заставлю его молиться о смерти, заставлю мечтать сдохнуть, заставлю пожалеть о той боли, которую тебе причинили. Я встану с колен…обещаю, встану с колен, чтобы найти и отомстить за тебя. А потом…потом я буду заботиться о них. Обещаю. Я обещаю, что…обещаю, что твои братья будут любимы мной. Эрдэнээээээ…

Заорал и снова упал на колени, уткнулся лбом в плиту и стиснул кулаки. Нет, он не мог встать с колен. Он лгал. Теперь он не представлял себе, как можно подняться и выпрямить спину, чтобы снова вздохнуть. Он ненавидел себя за то, что плохо искал, ненавидел себя за то, что позволил ей исчезнуть, потому что был погружен в свою агонию. Потому что был слишком занят самим собой.

– Хан… – голос раздался где-то позади и заставил слегка вздрогнуть.

– Прости, у нас проблемы.

Выдохнул сквозь стиснутые зубы и с трудом приоткрыл опухшие глаза, посмотрел на своего помощника.

– В двух действующих шахтах людей отравили газом. У нас более сорока трупов, Хан…Производство полностью стало.

– Кто это сделал?

– Никто не знает. Никаких следов. Камеры все залиты черной краской, пленка уничтожена.

– Ясно!