Я проигнорировал вопрос, так как прекрасно знал, что прибор не даст сбой, потому что я не лгал. До сегодняшнего дня я не трахал женщин-офицеров и женщин-рядовых. В увольнительной драл все, что движется – на службе ни одной. Внегласное правило солдата подразделения – думать только головой и никогда членом. На войне ты бесполое существо, как и все, кто тебя окружают – либо союзники, либо враги. Без возраста, пола и социального положения.

– Вы вступали в связь с движением сопротивления? С любыми иными группировками, представляющими опасность для Свободной Республики?

– Нет.

Она бросила быстрый взгляд на дергающиеся индикаторы, я же не сводил с нее взгляда.

– Является ли ваша преданность Свободной Республике и подразделению стопроцентной?

– Да.

– Во время беседы с психиатром вы говорили, что на задании на вас напали твари – это правда?

– Нет.

– Вы описывали их внешность доктору Гисби?

– Нет.

– Доктор Гисби лжет?

– Да.

– То есть никаких тварей за стеной вы не видели?

– Нет.

– Вы проникали за стену, офицер?

– Нет.

Она стиснула челюсти, и ее глаза сузились. Что такое, милая? У тебя иные сведения, ты знаешь, что я лгу, но твой хренов приборчик этого не показывает?

– Вам есть что скрывать, офицер Райс?

Резко подняла на меня взгляд, и я спокойно встретил его.

– Нет.

Когда мы закончили, она отложила в сторону ручку, подошла к двери, заперла ее на ключ, выдернула шпильки из рыжих волос, тряхнула ими, расстегивая первую пуговицу гимнастерки.

– А теперь вам будет что скрывать, Мадан.

Я сделал шаг к ней, внимательно наблюдая, как она расстегивает пуговицы. Я позволил Линде распахнуть полы гимнастерки. Неплохие сиськи. Но они явно не стоят того, чтобы за них отдать жизнь. Я схватил её за горло и впечатал в стену, тихо прошептал ей на ухо.

– Мне не будет что скрывать ни теперь, ни когда-либо еще.

Улыбка с ее губ мгновенно пропала, и затрепетали ноздри. Тревис попыталась схватить меня за член, но я сдавил ее запястье с такой силой, что она поморщилась от боли и тут же поджала губы и вздернула подбородок:

– Неужели? А как же некоторые ответы… Я ведь могу…

– А мне по хрен, офицер Тревис. У меня есть погрешность 5 процентов. Я прошел тест.

Она вдруг ударила меня кулаком по груди, затем коленом в пах и оттолкнула от себя с такой силой, что я чуть не свалился на пол. Рана в боку заставила согнуться пополам, и перед глазами потемнело.

– Да что с тобой не так, черт тебя раздери?

Застегивает гимнастерку и смотрит на меня с дикой злостью, типичная женская обида, уже даже не ярость на собственный провал. Я наконец-то перевел дух и выпрямился. Опустил взгляд на повязку – сухо. Швы не разошлись.

– Просто не люблю рыжих.

На самом деле я был уверен – ее под меня подложили, чтобы заставить говорить. Эдакий план «Б», если я не завалю проверку.

Иначе бы точно нагнул ее над столом и хорошенько отодрал. Потому что сиськи у нее все же охеренные и задница тоже, а у меня женщины полгода не было.

Когда спокойно прикрыл за собой дверь, услышал её тихие проклятия. Да, прокололась, и за это придется ответить.

***

В шатле я наконец-то расслабился. Закрыл глаза и позволил себе отпустить напряжение. Наверное, это чувствует каждый солдат, возвращаясь домой – спокойствие. Каких бы кошмаров не насмотрелся, каких бы жутких вещей не совершил, верится, что дома все забудется, как страшный сон. Я вдруг понял, как дико соскучился по всем. Как сильно хочу их всех увидеть не на фото, не картинками из воспоминаний, а вживую. Отец приезжал, когда меня держали в госпитале, но его ко мне не пустили. Карантин после пребывания в запретной зоне. Но мне доложили о его приезде, передали шоколадный кекс от мамы и записку от Найсы. И это была первая записка, которую я прочел. Я нуждался в этом тогда. Мне нужен был некий стимул не сломаться, держаться и дальше на допросах, играть по их правилам.

Но я и так знал о ней все. Мне Пирс писал, хотя я и не спрашивал, но он мне присылал мини отчеты обо всем, что происходит дома. Развернул записку дрожащими пальцами, отхлебнул минералку из фляги и усмехнулся, увидев, что она даже не поздоровалась. Как будто мы только вчера расстались, и она что-то не договорила.

«Я не скучаю по тебе, Мадан. Никогда не скучала. Разве можно скучать по отрубленной ноге или руке? Я просто чувствую себя инвалидом. Я страдаю от фантомных болей, не могу заменить тебя никем и ничем. Хочу ли я, чтобы ты вернулся? Не знаю. Ты ведь этого не хочешь. Ты не ответил ни на одно мое письмо. Я даже знаю, что ты их не читал. Где ты их спрятал, Мадан? В дорожной сумке на самом дне? Ты ведь не смог их выбросить. Хотел. Очень хотел и не смог.