Когда я очнулась, всё вокруг было белым и тихим. Я лежала в больничной палате, и первые несколько мгновений не могла понять, где нахожусь. Потом воспоминания нахлынули на меня волной. Я судорожно потянулась к животу, но его больше не было. Вместо этого я почувствовала тупую боль от хирургического шва.

- Ребёнок? — прошептала я, пытаясь подняться. В этот момент вошла медсестра и осторожно уложила меня обратно на подушку.

- Тихо, тихо, — сказала она мягко. - Всё в порядке. Твой сын жив и здоров. Мы заботимся о нём.

Слёзы облегчения потекли по моим щекам.

- Могу я его увидеть? — спросила я, и медсестра кивнула.

- Конечно. Но сначала тебе нужно отдохнуть. Ты была в очень тяжёлом состоянии.

Я закрыла глаза, чувствуя, как усталость снова накрывает меня. Но на этот раз это была сладкая усталость, наполненная надеждой и облегчением. Мой ребёнок был жив. Это было самое главное.

Прошли почти сутки, прежде чем я смогла увидеть своего сына. Медсестра принесла его ко мне в палату, и я с трепетом взяла его на руки. Маленький, тёплый комочек жизни, который смотрел на меня своими крошечными глазками. Я знала, что ради него я должна быть сильной, что бы ни случилось.

Каждый день в роддоме был словно оживший сон. Надзиратели постоянно следили за мной, но это не мешало мне наслаждаться каждым моментом с моим сыном. Мне дали малыша в палату, и мы почти не расставались. Его крошечные пальчики, нежная кожа и тихие вздохи стали для меня центром вселенной. Я назвала его Егором, как когда-то мечтала назвать сына, и это имя стало символом новой надежды и силы. Шесть дней в роддоме пролетели как один миг. Мы были под постоянным наблюдением, но это не омрачало моё счастье. Когда пришло время выписки, я чувствовала смешанные эмоции. С одной стороны, я боялась возвращаться в тюрьму, с другой стороны, я была рада, что у нас с Егором теперь будет все хорошо…вот он смысл всего для меня. Нас отвезли обратно в колонию, но теперь моя жизнь изменилась. Меня перевели в другой корпус, где жили мамы с детьми. Это было совсем другое место — более светлое и уютное, насколько это возможно в тюрьме. Условия были значительно лучше, и это давало мне надежду на будущее. Мой день начинался рано. Я кормила Егора, заботилась о нём и отдавала воспитателям, прежде чем идти на работу. Это был новый распорядок, к которому я должна была привыкнуть. Работа в колонии не изменилась: те же тяжелые задания, те же лица. Те же швейные цеха. Но теперь у меня была цель, которая давала мне силы. Я знала, что вечером снова увижу своего сына, и это наполняло мой день смыслом. Воспитатели были добры к детям, и я чувствовала, что могу доверять им заботу о Егоре. Однако каждый раз, когда я отдавала его утром, сердце сжималось от боли. Я проводила день в ожидании момента, когда смогу вернуться и снова обнять своего малыша. Вечером, когда я забирала Егора, все тревоги и усталость дня уходили на второй план. Я полностью растворялась в нём. Мы проводили время вместе, я рассказывала ему сказки, хотя он ещё был слишком мал, чтобы понять, кормила его грудью, наслаждаясь единством с моим мальчиком. Но для меня это было важно — создать связь, которая будет крепнуть с каждым днём. По ночам, когда Егор засыпал, меня одолевали мысли о Марате. Я не могла понять, почему он так поступил. Почему он оставил меня в такой трудный момент? Воспоминания о наших совместных мечтах рвали душу. Я плакала, стараясь делать это тихо, чтобы не разбудить Егора. Казалось, что меня сжигает изнутри адская боль, которая никогда не утихнет.

Каждую ночь я задавала себе одни и те же вопросы: что я сделала не так? Почему он предпочел уйти, когда я нуждалась в нём больше всего? Я не могла найти ответы, и это сводило с ума. Но утром я снова собирала себя по кусочкам ради сына. Он нуждался в сильной матери, и я должна была быть таковой. Я больше не думала о том, кто его отец. Для меня Егорка был МОИМ сыном прежде всего. Моим маленьким мальчиком, моей сладкой булочкой с маслом. Так я его называла зацеловывая маленькое тельце в складочку.

В колонии постепенно начали привыкать к моему новому статусу. Заключенные и надзиратели знали, что я теперь мама, и это вызывало у них уважение. Некоторые заключенные даже предлагали помощь, когда видели, что я не справляюсь. Ведьма, как всегда, была рядом, её присутствие давало мне уверенность. Она не часто говорила о прошлом, но её поддержка чувствовалась в каждом её действии.

О Марате мы не говорили, но однажды она сказала мне, что это не самое страшное горе. Тогда я не поняла ее…Потому что для меня потеря Марата была открытой, кровоточащей раной.