Каждая секунда казалась вечностью, пока мы стояли в ожидании. Мое сердце билось так громко, что казалось, его стук может услышать каждый вокруг. Мысли о том, что нас могут выставить на арену, не покидали меня ни на мгновение. Я видела эти жестокие игры, видела, как люди становились игрушками в руках безжалостных зрителей. Теперь я боялась, что стану одной из них. Шлюхой, которую разденут и трахнут на глазах у зрителей…Вот что имела ввиду та женщина.

Я представляла, как нас выталкивают на арену, обнажённых и беспомощных, перед тысячами жадных глаз. Они будут смеяться, кричать, наслаждаться нашим унижением. Я видела в своём воображении, как мы боремся за жизнь, как звери набрасываются на нас, и мы становимся частью этой чудовищной игры. Я знала, что там, на арене, милосердие не существует, и этот позор будет наполнен болью и страхом. Унижением, грязью, насилием.

Каждый звук в зале, каждый шёпот или шаг вызывали во мне волну паники. Я пыталась дышать глубже, успокоить себя, но страх был слишком силён. Я вспоминала, как видела других женщин, сломленных и измученных, когда их выводили на арену. Их глаза были пустыми, полными страха и отчаяния. Я не хотела стать одной из них, не хотела потерять свою волю и надежду. Обратно их выносили с другого выхода… И, мне кажется, они уже не были живы.

Я смотрела на Вахида, пытаясь найти в его глазах хоть какое-то утешение, хоть намёк на то, что он меня помнит. Но в его взгляде было только холодное, беспощадное желание. Он не узнал меня, и это разрывало моё сердце на части. Я не могла понять, почему он не помнит меня, почему он стал таким чужим. В его глазах не было ни капли прежней любви, только голод и жестокость.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, как стая загнанных в угол зверей. Две другие женщины тоже были в ужасе, их лица бледные, а глаза полны страха. Мы все знали, что нас может ожидать на арене, и каждая из нас молилась о том, чтобы избежать этой участи. Но надежда была слабой, и страх переполнял нас.

Мои мысли возвращались к тем дням, когда Вахид был другим, когда он был пусть и беспощадным, но справедливым, возвышенным, он был императором. И он был моим мужчиной, стал моим мужем. Я пыталась вспомнить каждую деталь, каждое его прикосновение, его голос. Это было словно якорь, который удерживал меня на плаву в этом море ужаса. Но воспоминания были недостаточны, чтобы заглушить страх, который заполнял каждую клеточку моего тела. Я знала, что если нас выведут на арену, мы можем не выжить. Мы станем частью этого кровавого зрелища, жертвами для развлечения толпы. И мысль об этом была невыносимой. Я должна была найти способ выжить, найти способ достучаться до Вахида, даже если он меня не помнит. Я должна была бороться, несмотря на страх, несмотря на всё.

Но пока мы стояли в этом отсеке, ожидание было самой жестокой пыткой. Каждая секунда растягивалась в вечность, и каждый момент я ждала, что дверь откроется и нас выведут на арену. Страх парализовал меня, но я знала, что должна быть сильной. Я не могла позволить себе сломаться, не могла позволить себе сдаться.

В тот момент, когда я уже почти потеряла надежду, Вахид вдруг решительно выступил вперед. Его глаза сверкали решимостью, и я видела, как мышцы напрягаются под его кожаным панцирем. Он подошел к нам, и я почувствовала, как вокруг нас словно образовался невидимый защитный купол. Он взял меня за руку, а затем повел за собой двух других женщин, явно имея свои планы на нас. Мы шли за ним, чувствуя его уверенность и силу. Только если женщины не знали к кому в руки они попали…то я знала. Я помнила ту ночь, когда он убивал меня, когда раздирал меня на куски. И если теперь этот зверь освободился, и он больше не сдерживает его цепями нас ждет жуткая участь.

Надсмотрщики, обычно такие жестокие и беспощадные, уступали ему дорогу. В их глазах я видела смесь уважения и страха. Они знали, что Вахид не тот, с кем стоит связываться, и это внушало мне слабую надежду, что, возможно, мы сможем избежать самого худшего. Когда мы дошли до главного выхода, нас остановил главный надсмотрщик. Его лицо было искажено от злости и нетерпения. Он выглядел как человек, привыкший к беспрекословному подчинению, и вид Вахида, уводящего нас, явно раздражал его.

- Ты не можешь просто так увести их, — прорычал он, перегородив нам путь. — Толпа ждет развлечения. Ты должен развлекать их, как полагается.

Вахид остановился и, не отпуская моей руки, повернулся к надсмотрщику. Его взгляд стал ледяным, и я видела, как напряжение нарастает.

- Я гладиатор, а не клоун, — холодно произнес он. — И я не собираюсь заниматься сексом на глазах у публики. Порнушку пусть тебе вампиры устраивают или демоны.

- Я сказал вывел их на арену и трахнул!

- А я сказал, что трахну их в своей спальне! И никто меня не заставит…Хотя ты можешь попробовать!

Надсмотрщик, казалось, был ошеломлен дерзостью Вахида. Он явно не ожидал такого отпора. Я видела, как его глаза сузились от злости, но в них была и тень страха. Вахид не был обычным гладиатором, и это знали все.

- Ты должен подчиняться правилам, — прохрипел надсмотрщик, но в его голосе уже не было той уверенности, что раньше.