Кто угодно может взять ваше тело, воспользоваться им, избить, относиться к нему, как будто это кусок дерьма, но гораздо больнее настоящего физического насилия то, что оно оставляет в вашем теле зло. Прокладывает свой путь в вашу ДНК. И вы уже больше не вы, а просто девушка, которую изнасиловали. И избавиться от этого не представляется возможным. Сложно перестать ожидать, что это не произойдёт снова, или не чувствовать себя бесполезной, или бояться, что тебя захочет кто-то только потому, что ты уже испорчена и использована. Кто-то решил, что вы ничтожество, поэтому естественно предположить, что все остальные думают точно так же. Насилие — зловещий разрушитель доверия, достоинства и надежды. Я могу бороться с раком. Могу вырезать части тела и впрыснуть яд в вены, чтобы бороться с ним. Но я понятия не имею, как справиться с тем, что этот человек забрал у меня. И с тем, что он отдал мне взамен — страх.

Я не стала осматривать своё тело, когда разделась и вошла в душ. Это не моё отражение виднелось в зеркале. За последние несколько месяцев мои глаза потускнели, взгляд стал пустым. Когда я натыкалась на своё отражение, где-то было больно. Как и велел Айзек, я встала так, чтобы вода попадала на спину. Закатила глаза. Это мой первый душ после операции. Медсестры протирали меня губкой, и одна из них даже вымыла мне волосы в маленькой ванной комнате. Она подставила стул вплотную к краю раковины и попросила меня откинуть голову назад, пока втирала мне в волосы крошечные порции шампуня и кондиционера. Минут десять я просто стояла, позволяя воде стекать по своему телу, и только потом отважилась коснуться пустого места под ключицей. Я ничего не… почувствовала.

Закончив, я вытерлась, слегка промокая полотенцем кожу, надела штаны от пижамы и позвала Айзека. Некоторые пластыри отклеились. Я стояла и молчала, пока он приклеивал новые. Я закрыла глаза, а вода с мокрых волос стекала по спине. От него пахло розмарином и орегано. Интересно, что он готовил внизу. Когда доктор закончил, я надела рубашку и отвернулась от него, пока её застегивала. Когда я снова повернулась к нему лицом, то увидела, что Айзек держал в руках расчёску, которую я до этого бросила на кровать. Не уверена, что смогла бы поднять руки достаточно высоко, чтобы распутать колтуны. Выдавить немного шампуня на голову — одно, а вот причёсывание уже напоминало невыполнимый подвиг. Он указал на табурет перед моим туалетным столиком.

— Ты такой странный, — признала я, когда села. Я упорно старалась не смотреть на его отражение, сосредоточив всё внимание на своём лице.

Айзек посмотрел на меня сверху вниз, его движения были размеренными и нежными. У него квадратные широкие ногти; а про мужские руки нельзя сказать, что они не ухоженные или не красивые.

— Почему ты так сказала?

— Ты причёсываешь меня. Ты даже не знаешь меня, но ты в моём доме причёсываешь меня, готовишь мне ужин. Ты был барабанщиком, а теперь хирург. Ты почти никогда не моргаешь, — закончила я.

К тому моменту, когда я закончила свою мысль, в его взгляде было столько грусти, что я пожалела о сказанном. Он провёл щеткой по моим волосам в последний раз и положил её на трюмо.

— Ты голодна?

Мне не хотелось есть, но я кивнула. Встала и позволила ему проводить меня вниз.

Я ещё раз оглянулась на тумбочку и только после этого последовала за доктором.

Люди лгут. Они используют других людей и лгут им, постоянно скармливая чушь про свою верность и про то, что они никогда не уйдут. Никто не в состоянии выполнить такое обещание, потому что наша жизнь напоминает времена года, а они имеют обыкновение сменять друг друга. Ненавижу перемены. Нельзя полагаться на времена года, можно верить лишь в то, что они сменят друг друга. Но прежде чем это произойдёт, и прежде чем получить урок, чувствуешь себя хорошо благодаря глупым, пустым обещаниям. Человек предпочитает верить им, потому что ему это необходимо. И наступает тёплое лето, красивое и безоблачное, и человек чувствует только тепло. Нам свойственно верить в постоянство, потому что люди, как правило, появляются в нашей жизни, когда та хороша. Я называла таких людей «слетающиеся на лето» и подобных «слетающихся» в моей жизни было предостаточно, чтобы усвоить, что когда придёт зима, они покинут меня. Когда жизнь «замораживает» человека, а он дрожит и ищет защиты под кучей слоёв одежды, стараясь выжить, то остаётся один. Сначала даже не замечает. Слишком холодно, чтобы можно было мыслить ясно. А потом внезапно поднимает голову, и видит, что снег уже начинает таять, и понимает, что зиму провёл в одиночестве. Это сводило меня с ума. И этого достаточно, чтобы я начала избавляться от людей, прежде чем они сами покинут меня. Вот что я сделала с Ником. Это то, что я пыталась сделать с Айзеком. Но он оказался исключением, и не ушёл. А остался на всю зиму.