Калеб скрыл от меня, что у него есть лодка. Что же еще он может от меня скрывать? Мысль о том, что может быть что-то еще, разъедает мой мозг.

Это единственное, о чем я могу думать, пока мои подозрения не начинают чуть ли не душить меня. Я так много хмурюсь, что, когда это закончится, мне понадобится инъекция ботокса. Одно точно: мне надо выяснить, скрывает ли он от меня что-то еще, даже если для этого мне придется вторгнуться в его личное пространство.

Калеб терпеть не может, чтобы кто-то входил в его кабинет, когда там нет его самого. Я всегда уважала его личное пространство, тем более что в моем распоряжении находилась вся остальная часть дома, но сегодня вечером мне надо сунуть нос в его дела. Я отпускаю Сэма домой сразу после того, как он укладывает Эстеллу спать. Обычно я заставляю его задержаться на несколько часов и смотреть со мной телевизор, но сегодня в семь часов я чуть ли не выталкиваю его за дверь.

Я открываю дверь в кабинет Калеба, все еще жуя стебель сельдерея, и включаю свет. Я почти никогда не захожу сюда. Здесь все пахнет им. Я делаю глубокий вдох, и мне сразу же хочется плакать. Раньше я купалась в этом запахе каждый день, прижимаясь к нему, а теперь…

Я смотрю на стопки книг, разложенные повсюду. Не знаю, когда он находит время читать. Когда он находится дома, он готовит и общается с нами. Хотя в доме полно книг, я никогда не видела, чтобы он читал.

Как-то раз я делала уборку и относила книги, которые он разбросал по всему дому, обратно в его кабинет, когда из одного романа выпала закладка. Нагнувшись, чтобы поднять ее с пола, я увидела, что это нечто похожее на одноцентовую монетку – во всяком случае, прежде это было одноцентовой монеткой. Теперь же на ней была выбита какая-то надпись о поцелуях. К тому же у нее была странная форма, она была немного согнута и удлинена. Я сунула ее обратно в книгу и, выехав из дома в следующий раз, купила ему настоящую закладку, сделанную из кожи и привезенную из Италии. Я заплатила за нее пятьдесят долларов, полагая, что Калеб будет впечатлен моей заботой. Когда вечером того дня я подарила ее ему, он вежливо улыбнулся и поблагодарил меня, не выказав и доли того энтузиазма, которого я от него ожидала.

– Я подумала, что тебе нужна новая закладка. Ты используешь эту странную одноцентовую монетку, которая постоянно выпадает…

Он сразу же посмотрел мне в лицо.

– Где она? Ты же не выбросила ее? – Я недоуменно заморгала.

– Нет, она у тебя в кабинете. – В моем голосе прозвучала обида. Его взгляд смягчился, и он, обойдя стол, поцеловал меня в щеку.

– Спасибо, Леа. Это была хорошая мысль, правда. Мне необходимо было что-то получше, чтобы напомнить мне о моем месте.

– О твоем месте?

– В книге. – Он улыбнулся.

Я больше не видела эту монетку, но у меня было чувство, что он куда-то убрал ее от греха подальше. Калеб был до странности сентиментален.

* * *

Отодвинув стопку книг на полу, я первым делом начинаю выдвигать ящики его стола и вынимаю из них бумаги. Счета, какая-то рабочая хрень – ничего важного. За ящиками следует шкаф для хранения документов. Я касаюсь каждой папки с бумагами, читая надписи на них вслух.

– «Университет», «Подрядчики», «Документы на дома»…

Я возвращаюсь к папке, озаглавленной «Документы на дома». У нас есть только один дом, не считая квартиры Калеба в кондоминиуме, которую он желал сохранить. Купчих здесь было три. В первой значился адрес нашего дома, во второй адрес его квартиры, а в третьей…

Я сажусь, скользя глазами по каждому слову… по каждому имени. У меня такое чувство, будто я пытаюсь копать стекло. Будто мой мозг утратил связь с моими глазами. Я заставляю себя читать. К тому времени, как я дохожу до конца, мои глаза больше не могут сфокусироваться вообще ни на чем. Я кладу голову на его письменный стол, продолжая сжимать в руке эти бумаги. Мне трудно дышать. Я плачу, но не от жалости к себе – а от гнева. Я не могу поверить, что он поступил так со мной. Не могу.

Я встаю, охваченная такой яростью, что мне хочется совершить какое-нибудь безрассудство. Я беру свой телефон, чтобы позвонить ему – чтобы наорать на него. Но даю отбой еще до того, как набираю его номер. Я сгибаюсь в три погибели, держась за живот, и у меня вырывается стон. Почему мне так больно? Ведь прежде со мной творили и вещи похуже. Мне больно, мне так больно. Я хочу, чтобы кто-нибудь вырезал мое сердце, чтобы мне не надо было чувствовать это. Он обещал, что никогда не причинит мне боль. Он обещал заботиться обо мне.

Я знала, что он никогда не любил меня, но все равно хотела его. Я знала, что его любовь ко мне была условной, но все равно хотела его. Я знала, что я для него запасной аэродром, но все равно хотела его.

Но это уже слишком.