Роксанья Вега остановилась неподвижно, когда нас разделяло меньше фута, ее лицо поднялось, чтобы посмотреть на меня. Ее глаза говорили мне о страхе, что это какой-то трюк, что я могу снова исчезнуть в любой момент, вырвав у нее последнюю надежду и разрушив то немногое, за что она цеплялась.

Я хотел дотянуться до нее, поцеловать ее, сказать ей… все то, что слова никогда не смогут передать. Но было кое-что, что я должен был сделать для нее, прежде чем попытаюсь сделать что-то из этого.

Я вытащил сверкающий меч с моих ножен одним плавным движением, положил его кончик на землю между нами и опустился перед ней на одно колено. Дрожь пронеслась по Завесе, когда мое колено ударилось о землю, и я схватился за рукоять меча, склонив голову перед ней, мои конечности дрожали от величия этого действия, от того, что я знал и должен был признать уже давно.

— Я посвящаю себя и все, чем я являюсь, тебе, моя королева, — выдохнул я, переполненный эмоциями, когда эти слова наконец-то вырвались из меня, мое место в этом мире каким-то образом закрепилось, как будто я нашел истину своей собственной судьбы и все, чем я когда-либо должен был быть. — Я буду твоим мечом, чтобы сражаться с твоими врагами, твоим щитом, чтобы защищать твой народ, твоим чудовищем, чтобы владеть и повелевать. Я буду твоим во всех отношениях, и я должен был сказать тебе об этом давным-давно. Я — твое создание, твой слуга… твой.

После моих слов наступила тишина, и я не смел пошевелиться, не смел посмотреть на нее, чтобы оценить, как было воспринято это обещание, даже зная, что оно прозвучало слишком поздно, чтобы иметь значение сейчас.

— Однажды ты сказал мне, что никогда не приклонишься, — сказала она, ее пальцы коснулись моей челюсти легчайшим прикосновением, от которого все мое тело задрожало у ее ног. — Ты сказал мне, что мне придется сломить тебя, как ты когда-то пытался сломить меня, и ты смеялся над этой идеей.

Мои губы приоткрылись, но у меня не было слов. Мы пообещали друг другу больше не извиняться за то время, что было до нас, но я каждый день боролся с этой клятвой. Воспоминания о том, как я причинял ей боль, мучили меня постоянно, и, словно сама мысль об этом вызвала их, я услышал свой собственный жестокий смех, раздававшийся позади меня. Стена, которую я использовал, чтобы наблюдать за моими близкими, все еще сражающимися в царстве живых, также воспроизводила воспоминания, когда я их призывал. И, видимо, она решила, что сейчас было самое время напомнить нам обоим об ущербе, нанесенном мной при нашей первой встрече.

Я осмелился поднять на нее глаза, желая знать, желая увидеть, какая боль все еще рисовала ее прекрасные черты, когда худшее во мне вновь предстало перед, когда ей напомнили обо всем, что я с ней сделал.

Но она не смотрела на стену, ее зеленые глаза были полностью прикованы ко мне, и в них было столько любви, что один взгляд в них, разрывал меня на части. Осознание того, насколько я был ее недостоин.

— Мой отец, — прохрипел я, но она покачала головой, черные волосы рассыпались по плечам от движения и смягчили ее воинственное лицо, чтобы я мог увидеть девушку, которой она была под маской. Мою девушку.

— Ему здесь нет места, — твердо сказала она. — И он тебе не отец. Он не несет ответственности за мужчину, которым ты стал ему на зло. В этом нет ни капли его заслуги. У него даже больше нет права на твое имя.

— Мое имя? — спросил я, хмурясь, и она кивнула, проведя тыльной стороной ладони по моей щеке, металл ее обручального кольца коснулся моей кожи и наполнил мою грудь такой гордостью и любовью, на которую я не думал что кто-то способен.

— Ты теперь Дариус Вега. И ты не был создан для поклонов.

Слова, которые я когда-то сказал ей, прозвучали во мне, когда она сжала в руке мою рубашку и подняла меня на ноги.

Я встал перед ней, и меч выпал из моей хватки. Ее рот захватил мой, и она притянула меня к себе.

Мои руки обвились вокруг ее талии, мои губы приоткрылись, и я притянул каждую частичку ее тела к себе. Мир померк в ничто, и она завладела мной прямо здесь, в сердце смерти, будто бы то, что она пробила путь сюда, чтобы прийти за мной, не значило ничего.

Она не отпускала мою рубашку, притягивая меня к себе и целуя так, словно все, что составляло всю вселенную, начиналось и заканчивалось на нас.

Поцелуй был приветствием и прощанием, горько-сладким воссоединением и обещанием всего, что у нас должно было быть. Это было дыхание жизни в безмолвной полости моей груди, беззвучная мольба о том, чтобы я вернулся к ней, чтобы мир снова обрел смысл только потому, что мы были вместе.

Но это была ложь.