Мой взгляд упал на опухшую, кровоточащую рану на ее икре, и гнев скрутил меня изнутри, когда я представил, что Найл сделал это с ней. Я чертовски ненавидел этого человека. Иногда это было единственное, в чем я был уверен в последнее время. Я. Ненавидел. Его.

Lo vería muerto sin importar lo que me costara.(Прим. Пер. Испанский: Я увижу его мертвым, чего бы мне это ни стоило)

— Гребаные осьминожьи штаны, — выругалась она, откинувшись на спину и подняв ноги в воздух, пока пыталась натянуть спортивные штаны и высунуть пальцы ног из дырок внизу. — У них больше яиц, чем у кальмара.

Мои брови на мгновение сошлись на переносице, прежде чем я понял, что она, должно быть, сказала «щупалец». (Прим.: Игра слов на английском языке testicles — яйца, tentacles — щупальца, произносится очень созвучно) Но, наверное, неудивительно, что мой мозг выкидывал такие фокусы. Я — пылкий мужчина, которому слишком долго не позволяли взглянуть на женщину, а теперь вот она — это ночное создание, которое сладострастно стонало в душе и превратило натягивание тренировочных штанов на свою попку в настоящее оригами.

Она встала с раздраженным вздохом и откинула свои длинные мокрые волосы с лица, прежде чем резко обернуться и посмотреть в мою сторону. Либо у нее были самые красивые черты лица, которые я когда-либо видел, либо я был одинок дольше, чем думал. У нее были полные губы, ярко-голубые глаза и тонкий, изящный носик. На ее челюсти и шее были синяки, исчезавшие под одеждой, и у меня возникло ощущение, что тенденция продолжается и там, где я не могу видеть.

Я подумал, покажет ли она их мне. Я подумал, нравится ли ей, как они болят, и может ли она получить удовольствие от того, что я оставлю на ней еще больше синяков, когда она отдаст мне свое тело, и я научу ее тому, что такое грех.

Te arruinaría hermosamente. Я бы погубил тебя красиво.

Ее глаза на мгновение сузились, прежде чем она снова отвернулась, проигнорировав меня в моей клетке в темноте ради того, чтобы исследовать небольшое пространство вокруг кровати.

Когда она так отвернулась от меня, в моей груди загремел низкий рык. Мужчина, которым я был до того, как попал в эту клетку, мог убить ее за такое оскорбление. Никто и никогда бы не осмелился вот так навлекать на себя мой гнев. Там, откуда я родом, все знали, кто я и что из себя представляю, они знали о моей роли в картеле Кастильо и понимали, что поворачиваться ко мне спиной — подобно смерти. Если бы я не был в этой клетке, я бы уже мог свернуть ей шею. Но, наблюдая за ней сейчас, я знал, что не сделал бы этого. Во всяком случае, не сразу. В ней было что-то такое, что привлекало меня и вызывало желание узнать ее вдоль и поперек. Я хотел вскрыть ее и изучить все ее секреты, прежде чем выжечь свое имя на ее плоти и убедиться, что она больше никогда не будет меня недооценивать.

Вокруг кровати почти ничего не было. Только мягкий матрас, пушистый коврик на полу рядом с ним и маленькая белая тумбочка. Мне никогда не разрешали спать на той стороне комнаты. Это было само по себе пыткой, когда я спал на твердом бетоне и смотрел на это уютное пространство. До сих пор я был уверен, что оно здесь только для того, чтобы поиздеваться надо мной.

Она открыла ящик прикроватной тумбочки, достала карандаш и блокнот, поднесла карандаш к губам и на мгновение задумалась, прежде чем написать что-то на первой странице.

Она вырвала лист, когда закончила, и прислонила его к стене — слово «хороший» смотрело на меня, заставляя мои брови сойтись на переносице.

Она бросила блокнот на тумбочку и положила карандаш в карман, прежде чем повернуться и посмотреть на меня так внезапно, что я стиснул зубы.

— Эй, кис-кис-кис, — промурлыкала она, издавая тихие причмокающие звуки и вытянув перед собой пальцы, словно у нее в руках могло быть лакомство.

Я не двигался, застегнутый на моей шее кожаный ошейник казался тяжелее, чем когда-либо за долгое время, пока я наблюдал, как она приближается.

Будь я свободен, я бы уже был на ней. Я мог бы подчинить ее себе и узнать, как она поступит, когда окажется в такой ситуации. Пошатнется ли ее уверенность или расцветет?

— Ты хороший котенок? Или такой, который переворачивается, чтобы я почесала его животик, а потом набрасывается на мою руку, как чертов псих? Когда-то я знала такую кошку. Ее звали Сьюзан. Это имя должно было меня предупредить. Чертова Сьюзан. — Слова, слетающие с ее полных губ, были пропитаны грехом, а ее голос был хриплым, но сладким, как мед. Это был тот голос, которым я мог наслаждаться часами подряд. Мне было все равно, что она говорила, но она все еще говорила, и поскольку у меня уже несколько месяцев не было никаких разговоров ни с кем, кроме Найла, я обнаружил, что хочу слушать.