Но это означало, что мне нужно было прочесать особняк, а времени на это почти не было.

Мое сердце начало бешено колотиться в слишком знакомой панике, отбрасывая меня на десять лет назад, к тому ужасному моменту, когда я понял, что они забрали Аву, и я понятия не имел, где ее искать, зная, что каждая секунда промедления только увеличивает риск для нее.

У меня зазвенело в ушах, когда я подумал обо всех способах, которыми все могло пойти не так, о том, что такой мужчина мог сделать с моей маленькой психопаткой, если бы взял верх, о том, что я именно был тем, кто, блядь, привел ее сюда, и теперь все могло повториться, как раньше. Но только хуже. Гораздо, мать его, хуже, потому что каким бы мудаком меня ни делала мысль об этом, я знал, что не смогу пережить потерю Бруклин так, как мне удалось пережить потерю Авы.

Мое чувство вины за смерть Авы было всепоглощающим, но жизнь, которую я потерял вместе с ней, была красивой ложью, и какая-то часть меня всегда знала, что рано или поздно она закончится. Но с Бруклином не было лжи. Только правда, слишком огромная, чтобы ее скрывать, и связь, о которой я никогда даже не смел мечтать до этого момента.

Я не позволю этому ублюдку прикоснуться своими недостойными руками к ее плоти. Я не мог. Ярости и ревности внутри меня от одной только мысли об этом было достаточно, чтобы обрушить все это здание на головы каждого дурака, который встанет у меня на пути.

И движимый этим страхом и гневом, я бросился в дом, начав поиски, полный решимости найти ее, пока не стало слишком поздно, снова.

Судья цепко держал меня за руку, пока вел в свою спальню наверху через, как мне показалось, мили коридоров, и все это время ухмылялся, глядя на меня сверху вниз. Он не узнал меня, и, возможно, это было связано с наркотиками, которые он принимал, потому что его зрачки были похожи на два огромных темных моря, которые хотели утянуть меня в сундук Дейви Джонса (Прим.: Де́йви Джонс — персонаж, появляющийся в серии фильмов «Пираты Карибского моря»). Или, может, я просто была для него пустым местом. Жизнью, которую он разрушил, поверив в ложь. Я значила для него так мало, что он даже не запомнил моего лица, хотя оно снова мелькало во всех новостях после моего второго побега из «Иден-Хайтс». Не знаю, что именно сыграло роль. Но вспомнит он очень скоро.

Ярость туго свернулась в моей груди, как кобра, готовая к броску, и с тех пор, как Найл бросил меня, это было самое ядовитое существо на свете. Не то чтобы я этого не понимала. Я была вчерашним завтраком, съеденным до последней крошки. Даже если бы вы захотели доесть сочные дольки помидора, оставшиеся на тарелке, они уже остыли и стали мягкими. Один надкус, и вы бы это поняли. Найл сделал этот надкус: он целовал меня до тех пор, пока я чуть не вспыхнула пламенем несколько недель назад. Так что теперь он знал, что во мне не осталось ничего, что можно было бы попробовать, но в Анастасии… У нее вариантов на пробу было в избытке. Она — только что приготовленные яйца и хрустящий хэш-браун на идеально прожаренных грибах. Я не могла соперничать с ее грибами. А кто бы смог?

Седрик провел меня через дверь, и я оказалась в огромной спальне с темно-синими стенами и самой большой кроватью, которую когда-либо видела. Мои губы приоткрылись, потому что желание подбежать к ней и попрыгать вверх-вниз наполнило меня до краев. Но я должна была хоть раз в жизни повести себя нормально, притвориться, чтобы не упустить свой единственный шанс на сладкую-пресладкую месть.

Уроки соблазнения, которые давала мне Мел, сделали меня лучшей в этом деле. Я была коварной искусительницей, и моя жертва не ускользнет от меня сегодня вечером.

Седрик отпустил мою руку, чтобы расстегнуть верхние пуговицы на своей рубашке, пока его взгляд скользил по мне.

— Ты молода, — прокомментировал он так, словно ему это нравилось.

— А ты старый, — ответила я, хотя ему не могло быть больше сорока.

Он нахмурился, как будто я зажгла спичку у него под подбородком и подожгла его лицо. Упс.

— Достаточно взрослый, чтобы преподать мне пару уроков, — добавила я мурлыкающим голосом, вспомнив, как Мэл учила меня превращать даже упреки в комплименты, и его лицо смягчилось, а губы растянулись в улыбке. — Мне это нравится.