— Ты солгал мне, — сказала она как раз в тот момент, когда я подумал, что худшая часть этого разговора миновала, и я поморщился, вспомнив, что остались еще вопросы, которые нужно обсудить. — О твоей невесте с большими сиськами. Если ты не можешь иметь близких людей, тогда почему ты женишься на какой-то женщине с большими сиськами?

Я прочистил горло, отводя взгляд от нее при напоминании о моей суровой мрачной реальности, и пожал плечами.

— Это устроил мой отец. Я этого не хочу. Я даже сказал ей, что не хочу этого. Но в мире, в котором я живу, нет места желаниям и мечтам. Все сводится к власти и сделкам.

— Тебя продали? — выдохнула она. — Так же, как меня?

Я снова посмотрел на нее, и мои глаза скользнули по тонким бретелькам ее маечки и тому, как шелковистая ткань едва скрывала от меня изгибы ее груди. У меня пересохло во рту. Я хотел от нее того, чего не хотел от ни одной женщины последние десять долгих лет. Она искушала меня так, как я даже не думал, что могу быть искушен, и мне было чертовски трудно бороться с этими желаниями. Все чаще и чаще они одолевали меня, когда я спал или когда мои мысли странствовали, а теперь, когда она сидела прямо рядом со мной, я обнаружил, что не могу думать ни о чем, кроме того, какой мягкой была ее кожа, когда я прикасался к ней раньше, или какими сладкими были на вкус ее поцелуи на моих губах.

— Ты жалеешь, что я тебя купил? — Спросил я ее, не уверенный, что вообще хотел услышать ответ.

— Нет, — мгновенно ответила она. — Любой другой мог бы просто использовать меня так, как ему заблагорассудится. Но ты…

— Я тоже использовал тебя, — проворчал я, не желая принимать этот благодарный взгляд в ее глазах, потому что я его не заслуживал. — Не думай, что я спас тебя по доброте моего черного сердца, Паук. Во мне не осталось ничего подобного. Я был просто одиноким человеком, уставшим жить в одиноком мире, а ты…

— Да? — выдохнула она, впитывая мои слова и вынуждая меня закончить мысль.

— Ты помогла мне сосредоточиться, — признался я. — Иногда я теряюсь во тьме. На самом деле, очень часто. Вероятно, есть какие-то таблетки, которые я мог бы принимать от этого, или еще какая-нибудь хрень, но я считаю, что заслуживаю страданий за то, чего я стоил той женщине, на которой женился. Но с тех пор, как появилась ты, я погружаюсь во тьму гораздо реже, чем раньше, и я обнаружил, что… я обнаружил, что у меня есть гораздо больше причин выбираться из нее, когда это происходит.

— Значит, я тебе… нравлюсь?

— Нет, — рявкнул я, и она вздрогнула, заставив меня почувствовать себя королевским мудаком, поэтому я шумно выдохнул. — «Нравишься» это не совсем то слово, — продолжил я, взяв ее руку в свою и поднеся ее к своему боку, а затем положил ее пальцы на свежую татуировку и насладился легким ощущением боли, которое вызвало ее прикосновение.

Ее губы приоткрылись, когда она провела пальцами по моей коже, а паучок на ее большом пальце коснулся того, которого я набил для нее, и она облизнула губы, а мое дыхание стало более поверхностным. Она должна была увидеть все как есть, должна была понять, почему я сделал эту татуировку. У меня не было другой мотивации, кроме желания навсегда запечатлеть ее на своей плоти.

Я выругался, когда мой член начал твердеть, ослепляющая боль напомнила о себе и заставила отстраниться, прежде чем я успел совершить какую-нибудь глупость, например, попытаться поцеловать ее снова.

— Что такое? — встревоженно спросила Бруклин.

— Ничего, — выдавил я, обхватив член ладонью и стараясь не согнуться от боли, стиснув зубы.

— Это не ничего. Это явно что-то, — настаивала она. — Покажи мне это что-то.

Бруклин схватила меня за запястье, пытаясь оторвать мою руку от члена, и я зарычал на нее.

— Честно говоря, любовь моя, это просто моя собственная глупость напоминает мне, что происходит, когда я действую раньше, чем думаю, — проворчал я.

— Дай мне посмотреть, — прошипела она, пытаясь стянуть с меня штаны и заставляя меня снова выругаться, когда мой член стал еще тверже.

— Черт, Иисусе, прекрати меня лапать, а то он, блядь, отвалится, — простонал я.

— Ты повредил свой член? — выдохнула она. — Из-за меня? Кто-то сделал это с тобой? Они его отрезали? Теперь от него осталась только культя? Просто обрубленная, кровоточащая культя? А яйца они оставили или их тоже нет? Теперь мне придется называть тебя Культяш-Найл?

— Никто ничего мне не отрезал, — прорычал я.

— Тогда почему ты не даешь мне посмотреть? — настаивала она, снова дергая меня за спортивные штаны и отталкивая мою руку с такой силой, что новая волна агонии прокатилась по моему мужскому достоинству.

Только что я называл ее ведьмой, а в следующее мгновение она умудрилась стянуть с меня долбанные штаны, обнажив мой свежеукрашенный член.