Но теперь он совсем притих, сидел как гусь, потерявший клюв, и ничто из того, что я говорила или делала, не вызывало у него никакой реакции. Сожаление поселилось глубоко в его чертах и вызывало острую боль в моем сердце, когда я украдкой бросала на него взгляды, зная, что я была его причиной.

— Я пыталась сказать тебе, — сказала я после долгого молчания, думая, что, может быть, он не так сильно сожалел бы, если бы я заставила его понять, что я хотела, чтобы именно он сорвал мою «клубничку». — Но потом это произошло, я отвлеклась, и мне это так понравилось, что я решила, что это уже не имеет значение. Но я не хотела не говорить тебе, скорее, не успела. Как если бы я шла вокруг куста шелковицы, но свернула в город членов, понимаешь?

— Бруклин, — вздохнул Найл, проводя ладонью по лицу, прежде чем посмотреть мне прямо в глаза. — Я бы никогда не занялся с тобой сексом, если бы знал.

Ой. Гленда умерла. Крякнула в последний раз, с глухим стуком упала на землю и больше не поднялась.

Я кивала, и хотя мой рот был открыт, я не могла произнести ни слова. Слезы навернулись мне на глаза, и, прежде чем я осознала это, они потекли ручьями. Я попыталась поймать их пальцами, чтобы сдержать. А потом резко повернулась лицом к окну: луна была такой яркой и бдительной, как всегда. Но я больше не находила ее красивой, она, казалось, насмехалась надо мной, а кратеры на ее поверхности вытянулись в усмешку.

— Конечно. Да. Конечно. Оки-доки. Все в порядке. Точно. Поняла. — Я отсалютовала ему, не оборачиваясь, вытирая слезы и пытаясь усилием воли втянуть их обратно.

— Паучок, — тяжело произнес Найл, его рука обвилась вокруг меня, и, хотя я сопротивлялась, он был слишком силен, поэтому вытащил меня прямо с моего места и посадил к себе на колени.

Я посмотрела на него, чувствуя ком в горле, не зная, что делать с эмоциями, которые бушевали в моей груди, как два носорога и слон. Там для них было мало места, а теперь, когда Гленда умерла, кто будет присматривать за ними?

— Дело не в тебе, любовь моя, — сказал Найл, поглаживая меня по щеке большим пальцем. — Я осквернил то чистое, что было в тебе. В чем-то ты темное создание, но в другом так невинна. И теперь я разрушил эту невинность, а ведь я никогда этого не хотел. Никогда, — его голос дрогнул от ярости, а я пыталась выдавить слова сквозь ком угля, застрявший в горле.

— Я не невинна, Адское Пламя, — сказала я, бросив на него умоляющий взгляд. — Я знаю, что мне нравится играть в игры, танцевать и делать всякие глупости, но я взрослый человек. Убийца. Я цепляюсь за волшебство в мире, потому что его слишком мало. Поэтому я создаю его для себя. Я бегаю, играю, прыгаю и делаю все, что хочу, потому что не обязана делать то, чего от меня ждет общество. Я свободна от его оков, в отличие от любого другого взрослого на этой планете. Я не подстраиваюсь. Я не меняю свои привычки и не опускаю голову, когда кто-то смотрит на меня косо. Я не исправляю свое поведение, и не пытаюсь вписаться. Потому что вписываться — это чертовски скучно. Это клетка, в которую все так охотно заходят, просто чтобы не выделяться. Подростки отказываются от своих кукол, прячут свои любимые игрушки и стыдятся, если их находят друзья. Но почему мы должны отказываться от своих кукол, Адское Пламя? Почему мне не могут нравиться блестки, феи и прыжки на батутах только потому, что общество решило, что мне больше не разрешено играть? Это крабье дерьмо.

Взгляд Найла смягчился, когда он понял, что я пыталась сказать. Потому что, конечно, он понял. Мы с ним были одинаковы.

Я продолжила тараторить, осознавая, что, возможно, несу чушь, но мне нужно было выговориться.

— Дело не в том, чтобы быть взрослыми, а в том, чтобы делать то, что нам хочется, потому что, черт возьми, почему бы и нет? Зачем загонять себя в рамки, сдерживать улыбки, подавлять желание пуститься в пляс, когда ноги сами рвутся танцевать? Почему наши эмоции не должны выплескиваться наружу всякий раз, когда меняется ветер? Если я злюсь, я хочу быть чертовски злой, а если я счастлива, я хочу быть чертовски счастливой, Адское Пламя. Я не хочу держать все это в себе и притворяться взрослой, потому что на самом деле взрослых нет. Все они просто играют в самую большую игру в притворство в истории притворства. И все просто… подыгрывают. Они позволяют жизни перемолоть себя в бледную тень того веселого человека, которым они когда-то были, того, кто следовал своим мечтам и прихотям и срал с высокой колокольни, если какая-нибудь скучная Бетти говорила им не делать этого. Но в конце концов, шаг за шагом, они поддались давлению общества, и в один прекрасный день, пуф, их настоящее «я» исчезло. И, может быть, в конце концов они посмотрят вверх и поймут, сколько времени они потратили впустую, притворяясь такими же скучными, как все остальные. Но только не мы, Найл. Не ты и не я. Мы свободны. Пусть судят, показывают пальцем, пялятся — мы не перестанем играть, потому что знаем правду.

— И в чем же она, Паучок? — спросил он, казалось, восхищенный мной.