— Нам нужно уходить, — рявкнул я, звуча гораздо резче, чем хотел, но на самом деле злясь только на себя. Я должен был все исправить. Должен был, блядь, исправить, и был только один способ, который мог хотя бы приблизить меня к этому, но даже тогда я был почти уверен, что этого будет недостаточно. Крики Авы звучали у меня в голове, и желание пересмотреть это гребаное видео и напомнить себе все причины, по которым я должен держаться от нее подальше, грызло меня изнутри.

Но для этого было уже слишком поздно. Чертовски поздно.

— Я достану тебе молоток в другой раз, — добавил я, видя разочарование на ее лице, и борясь с худшими сторонами своей натуры, стараясь не дать гневу обрушиться на нее ядовитыми колкостями. — Давай. Нам нужно идти.

Я протянул ей руку, и она прикусила нижнюю губу, прежде чем пересечь разделяющее нас пространство и взять ее. Мои пальцы обхватили ее руку, и напряжение в моей груди немного ослабло.

Я был почти уверен, что не смогу исправить ситуацию, но я, черт возьми, собирался сделать все, что в моих силах, чтобы попытаться.

Мы вышли из комнаты, забрав с собой свернутые улики и оставив труп, чтобы позже на него наткнулась какая-нибудь несчастная Сандра. Я повел нас через весь дом, направляясь к кухне и стараясь не попадаться на глаза пьяным гостям, которые спотыкались, кричали и веселились, не имея ни малейшего представления о том, что хозяин этого дома в данный момент остывал на полу наверху.

После того, как я забрал из сауны рюкзак со своими инструментами и нашими купальными костюмами, мне не потребовалось много времени, чтобы найти блок предохранителей, и простым щелчком выключателя я отключил питание, погрузив нас в темноту, выключив музыку и убедившись, что камеры видеонаблюдения не смогут нас засечь, а затем мы вышли прямо через парадную дверь в ночь, и я повел мою маленькую психопатку обратно к моей машине.

Я ничего не говорил ей, пока вел машину к частному аэродрому, который моя семья использовала для стоянки своего самолета, и она тоже молчала, потому что новая правда между нами была приторной и удушающей.

Я действительно был худшим представителем человечества, и похоже, собирался потащить ее за собой на дно, как бы сильно я ни пытался помешать этому случиться.

Взлет был захватывающим. Я наблюдала, как огни взлетно-посадочной полосы исчезают под нами, когда мы поднимались все выше, выше, выше в небо, прижавшись лицом к иллюминатору и любуясь мерцающим миром внизу. Когда мы поднялись над облаками и огромная луна осветила весь пушистый мир под ночным небом, я замерла с открытым ртом, очарованная каждой каплей серебристого света, целующего облака.

На борту нас ждала новая одежда, и, хотя она была скучной, как мешок фасоли, я переоделась в черные леггинсы и уютный серый свитер, натянула носки и свернулась калачиком на своем сиденье. Найл сидел рядом со мной в своем большом кремовом кресле, не проявляя ни малейшего интереса к виду за окном, даже когда я указала на облако, похожее на гигантскую репу, поедающую гриб.

На нем был темно-синий спортивный костюм, а его покрытые татуировками пальцы нервно сжимали подлокотники кресла, пока сам он смотрел в никуда, глубоко нахмурившись, как будто решал самую сложную математическую задачку в мире. Я никогда не была сильна в математике, числа были для меня коварными существами, которые всегда кружились у меня в голове, когда я пыталась укротить их, хихикали надо мной, когда я пыталась сложить парочку из них вместе и соединить, чтобы получилось число побольше. Нет, эта цифирная культура была не для меня. Мой ум не складывал, а разбирал на части, создавая из осколков фантастические миры.

Долгое время это была единственная компания, которая была у меня. В моей голове у меня были друзья, которым я нравилась, и я могла быть кем угодно. Принцессой-злодейкой или безжалостной убийцей. Никто не мог указывать мне, кем быть в моем воображении, никто не мог там обидеть меня, отвергнуть или заставить почувствовать себя странной. Это делали люди снаружи. Реальный мир смотрел на меня и отвергал, но люди, которых я придумала в своей голове, не могли этого сделать. В конце концов, я их выдумала.

Найл был первым человеком из внешнего мира, который увидел меня такой, какая я есть, и не отверг. Он ответил на мою чудаковатость своей собственной, и сегодня вечером я подумала, что это было оно. Все те красивые признания, что он шептал, прижимая меня к постели, горящие взгляды и поцелуи, покалывание от которых я все еще ощущала на своих губах. На мгновение все стало прекрасным — самым ярким чувством, которое я когда-либо испытывала в этом отвергающем реальном мире.