Мое лицо пульсирует, рука тоже. Кровь просачивается через переднюю часть рубашки, где разошлись швы. Я стою, не смотря ни на что. Я не могу позволить своим людям увидеть слабость.

Они все смотрят на меня, потрясенные и виноватые. Не знают, что делать.

Первым действует Марсель. Он подходит ко мне и опускается передо мной на колени.

— Хорошо, что ты вернулся, босс, — говорит он.

Оли и Бруно следуют за ним, опустившись передо мной на колени так, что кровь Йонаса пропитывает колени их брюк.

— Простите меня, босс, — говорит Бруно. — Они сказали мне, что вы мертвы.

Остальные мои солдаты следом бросаются на колени. Это поза покаяния. Какое бы наказание я ни хотел применить, они его примут.

Если бы я был Зейджаком, я бы отнял у каждого из них по пальцу.

Но я не Зейджак. Виновные уже наказаны.

— Снимите наручники с Данте Галло, — говорю я Марселю.

Он расстегивает наручники, и Данте, Неро и Себастьян встают у края танцпола, плечом к плечу. Мои люди смотрят на них настороженно, некоторые все еще злятся.

— Наш спор с итальянцами окончен, — говорю я своим людям. — То же самое с ирландцами.

— А что насчет Зейджака? — тихо говорит Оли.

— Я поставлю памятник на его могиле, — говорит Данте Галло своим рокочущим голосом. — В честь новой дружбы между нашими семьями.

Оли кивает головой.

— Вставайте, — говорю я остальным своим людям. — Уберите этот беспорядок. Вы повеселились — теперь пора вернуться к работе.

Пока мои люди наводят порядок в клубе, я возвращаюсь в свой офис к братьям Галло.

— Что это был за выстрел? — Неро говорит Себастьяну.

Себастьян пожимает плечами.

— Я же тебе говорил, — говорит он Неро. — Я спортсмен в нашей семье. У меня самые быстрые рефлексы.

— Черта с два, — насмехается Неро. — У меня просто был дерьмовый угол.

Данте кладет тяжелую руку на плечо Себастьяна.

— Ты в порядке? — спрашивает он брата.

— Да, — пожимает плечами Себастьян.

Его лицо выглядит обеспокоенным. Полагаю, это был первый человек, которого он убил.

Меня это тоже не радует. Я знал Андрея шесть лет. Он жил в моем доме. Мы вместе играли в бильярд и чатурангу. Мы ели за одним столом. Смеялись над одними и теми же шутками.

Но в нашем мире вы либо братья, либо враги. Между ними нет промежуточного звена.

Как только мы оказываемся в моем кабинете, я звоню Коле Кристоффу. Он отвечает через несколько гудков, его голос тяжёлый от сна, но мозг ясный, как никогда.

— Я не ожидал увидеть имя мертвого человека на своём телефоне, — говорит он.

— Ты взял трубку, чтобы посмотреть, каково там, на другой стороне?

Он смеется.

— Просвети меня.

— Тебе придется спросить Йонаса.

— Ах, — вздыхает он. — Его правление длилось недолго.

— Я заключил мир с Гриффинами и Галло.

Кристофф тихонько хихикает.

— Всё таки маленькая Несса Гриффин надела ошейник на твою шею.

Я не клюну на приманку.

— Наше соглашение расторгнуто, — говорю я ему.

— Соглашение двоих не может быть нарушено одним, — говорит Кристофф.

— Делай, что хочешь, — говорю я ему. — Только знай, что Гриффины ждут тебя. Если ты попытаешься убить Каллума и Аиду, тебя будет ждать расправа.

— Посмотрим, — говорит Кристофф.

Он кладет трубку.

Я смотрю на братьев Галло.

— Он наглый маленький засранец, не так ли? — говорит Неро.

Данте хмурится.

— Я буду ждать в библиотеке, — говорит он. — Если Кристофф достаточно глуп, чтобы вскинуть голову, я снесу ее с плеч за него.

 

30.

Несса

Миколаш возвращается в дом моих родителей рано утром. У него свежий порез на правой стороне щеки и еще один на руке. Темные пятна на рубашке спереди и сзади показывают, что его раны снова открылись. Я выбегаю во двор, чтобы встретить его. Он бледнее, чем я его когда-либо видела, и почти падает в мои объятия.

— О Боже! — я плачу, держа его лицо в своих руках. — Что случилось? Ты в порядке?

— Да, — говорит он. — Я в порядке.

Я прижимаюсь лбом к его лбу, затем целую его, уверяя себя, что он все еще дышит, что он пахнет и имеет тот же вкус, что и раньше.

Он обхватывает меня руками, его сердце бьется о мою грудь. Он прижимается лицом к моему уху.

— Несса! — резкий крик моей матери прерывает нас.

Я отпускаю Миколаша.

Она стоит в дверях и смотрит на нас с выражением ужаса.

— Иди в дом, — шипит она.

По многолетней привычке повиноваться я возвращаюсь на кухню, где мать и отец стоят бок о бок, скрестив руки на груди, с неприветливым выражением на лицах.