Вместо этого Родион раздвигает мои ноги своим ботинком. Одной рукой он залезает мне под юбку, другой прижимает меня к стене. Теперь я действительно кричу, но это не имеет значения. Он касается моей киски своими толстыми пальцами, ощущая плоть, которая все еще опухла и болит.

Когда он убирает руку, я вижу блеск крови и мою собственную влажность на кончиках его пальцев. Возможно, и сперму Себастьяна тоже.

Мое сердце замирает в груди.

Если он расскажет об этом моему отцу, папа узнает, что я сделала.

В этот момент в фойе заходит мой брат. На мгновение он выглядит шокированным, а затем его лицо темнеет от ярости.

— УБЕРИ ОТ НЕЕ СВОИ ГРЕБАНЫЕ РУКИ! — кричит он.

Родион отходит от меня, убирая свое тяжелое предплечье с моей груди. Я снова могу дышать, но с трудом, потому что мои ребра все еще сжаты от страха.

— Как ты думаешь, что ты делаешь? — Адриан требует. — Как ты СМЕЕШЬ прикасаться к ней?

Родион переводит взгляд между нами с молчаливым презрением. Он уважает моего брата больше, чем меня, но в конечном счете он отвечает только перед нашим отцом.

Он не утруждает себя тем, чтобы подать знак кому-либо из нас. Он просто поворачивается и уходит по темному коридору.

Как только он уходит, я прислоняюсь к стене, дрожа от того, что с трудом сдерживаю слезы.

Адриан садится рядом со мной, встревоженный и смущенный.

— Что не так, fasol? — он спрашивает меня. Fasol’ это фасоль. Это было его прозвище для меня с тех пор, как мы были детьми, потому что мы были, как две капли воды похожи.

Я хочу рассказать своему брату все, но даже здесь я не могу быть уверена, что никто не слушает.

Поэтому я просто прижимаюсь лицом к его плечу, чтобы беззвучно заплакать.

В следующий раз, когда я вижу Елену, она настаивает, чтобы я встретился с ней в кинотеатре на улице Бристоль.

Когда я туда прихожу, она уже внутри кинотеатра, сидит в заднем ряду на ретроспективном показе Великий мастер. Поскольку сейчас середина дня, только три или четыре человека разбросаны по сиденьям, и никто из них не находится рядом с нами.

В мерцающем свете экрана ее лицо кажется бледнее, чем когда-либо. Она выглядит напряженной и испуганной, ее глаза большие и темные на истощенном лице. Меня пронзает укол вины. В ту ночь, когда я встретил Елену, она выглядела могущественной, как валькирия. Но стресс от наших отношений сказался на ней.

Я сажусь рядом с ней, обнимаю ее за плечи и целую.

— Как дела? — я спрашиваю ее.

Без всякого вступления она говорит: — Боюсь, мой отец скоро узнает, что мы сделали.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда я вернулась домой прошлой ночью, Родион ждал. Он… Я думаю, он что-то заметил.

Для меня это не имеет никакого смысла. Что мог заметить Родион, кроме, может быть, растрепанных волос?

— Ты уверена? — я говорю. — Без обид, но это звучит немного параноидально.

Елена поджимает бледные губы, глядя вниз на свои руки, скрученные на коленях.

— Поверь мне, — тихо говорит она. — Он знает. И если он знает, это только вопрос времени, когда он расскажет моему отцу.

Она расстроена, и права она или нет, мне невыносимо видеть ее такой.

Я сжимаю ее крепче и говорю: — Елена, тебе не нужно ни о чем беспокоиться. Ты и я собираемся быть вместе, ты понимаешь это? Что бы ни говорил твой отец, что бы ни говорила моя семья, мне похуй. Я хочу тебя, и только тебя.

Елена смотрит на меня, ее глаза широко раскрыты и умоляют.

— Ты обещаешь мне, Себастьян? Мы будем вместе, несмотря ни на что?

— Да, конечно, — говорю я. — Я обещаю.

Я вижу яркие слезы, сверкающие в уголках ее глаз, но, как всегда, она слишком упряма, чтобы позволить им пролиться.

Вместо этого она просто целует меня.

Затем она опускает голову мне на колени и начинает расстегивать мои джинсы. Я собираюсь остановить ее, потому что я не хочу, чтобы она чувствовала, что должна что-то делать для меня, когда она явно расстроена. Но она уже вытащила мой член и сомкнула свои великолепные полные губы вокруг головки. С этим одним движением все сознательные мысли покидают мое тело.

Какими бы мягкими ни были губы Елены, когда они прижаты к моим, они бесконечно мягче, когда лижут и сосут самую чувствительную часть моего тела. Она проводит языком по головке моего члена, прямо под тем отзывчивым бугорком плоти, который разделяет головку и ствол. Она сосет головку, а затем расслабляет челюсть, позволяя все большему количеству моего члена скользить в ее рот, вплоть до ее горла.

Звук движения ее рта заглушается динамиками кинотеатра, но мне намного труднее сохранять тишину. Я откидываю голову на спинку сиденья и закрываю глаза, изо всех сил пытаясь сдержать стон.