Моему отцу нравится думать, что он царь своего королевства. Он любит роскошь и историю нашей культуры. В каждой комнате полно шикарных восточных ковров, дорогих бархатных салфеток, шкафов, расписанных геометрическими рисунками народного творчества хохломы, и мозаичной плитки в ванных комнатах.

Можно подумать, что все эти признаки дома помогут мне не испытывать культурный шок от переезда в Чикаго, но вместо этого, это дает мне ощущение, что я никогда не смогу сбежать от Братвы. Их щупальца простираются через каждый крупный европейский город и даже здесь, в Америке.

Мой отец намерен захватить Чикаго, как он захватил любое другое место, в котором когда-либо жил. Он думает, что ирландская и итальянская мафии стали слабыми и самодовольными. Он думает, что они разучились править.

Когда я сажусь за стол, мой отец уже сидит во главе, одетый в сизо-голубой костюм безупречного покроя. Он перенимает американский стиль костюма, но все еще не подстриг волосы, которые ниспадают ему на плечи. Я не думаю, что он когда-нибудь справится с этим. Это делает его похожим на короля-воина, на старого седого льва. Как и Сэмпсон, он верит, что это часть его власти.

Братва может быть чрезвычайно суеверной. Возможно, это характерно для всех семей мафии, в конце концов, Себастьян, казалось, верил в удачу своего золотого медальона. Или, по крайней мере, что его дядя потерял удачу, подарив его ему.

Вот почему мой отец так взвинчен из-за Зимнего Бриллианта. Он олицетворяет удачу Братвы и их гордость.

Возможно, ему следует учитывать тот факт, что у нас его больше нет. Наша удача иссякла.

Когда мы с Адрианом садимся за стол, мой отец наблюдает за нами своими голубыми глазами, холодными, как сибирский мороз.

— Добрый вечер, — говорит он.

— Добрый вечер, отец, — отвечает Адриан.

— Добрый вечер, — говорю я.

— Посмотрите на двух моих детей, — говорит он, осматривая нас, когда мы сидим по правую руку от него. Адриан всегда сидит рядом с нашим отцом. Я сижу рядом с Адрианом. Я предпочитаю, чтобы между мной и папой был буфер. — Было ли у какого-нибудь мужчины когда-нибудь такое впечатляющее потомство?

Адриан светится гордостью. У него всегда были другие отношения с нашим отцом, чем у меня. Он знает о жестокости и суровости нашего отца, особенно, когда это касалось нашей матери. Но к Адриану относятся иначе, как к сыну и наследнику, и это закрывает ему глаза на истинные глубины эгоизма нашего отца. Адриан верит, что наш отец любит нас. Что он никогда бы на самом деле не причинил нам вреда.

Я думаю, он неправ.

Адриан защищает его. Он говорит: — Мы не можем представить, каково было расти в бедности в Советской России. Он должен был сделать все возможное, чтобы выжить. И посмотри, как далеко он продвинулся. Никто никогда не учил его доброте. Ему пришлось быть суровым и жестоким, чтобы выжить.

Проблема в том, что есть разница между тем, чтобы делать то, что ты должен делать, и получать от этого удовольствие.

Я видела лицо моего отца, когда Родион пытал банкира.

Ему определенно понравилось.

Точно также, как он наслаждается этим прямо сейчас… заставляя меня ерзать на стуле, когда он притворяется, что у него хорошее настроение.

Родион уже рассказал ему, что я сделала. Я уверена в этом.

— Чем вы двое занимались, пока меня не было? — он спрашивает нас.

— Я разговаривал с одним из наших армянских поставщиков, — говорит Адриан. — У них новый способ доставки товара, они упаковывают его, как бомбу для ванны. Ароматизированную, цветную и завернутую в целлофан. Собаке-ищейке почти невозможно обнаружить ее.

— Какова цена? — спрашивает папа.

— Та же самая. Они экономят деньги, потому что на границе изымают меньше.

Мой отец медленно кивает.

— Очень хорошо, — говорит он. — Удвой наш заказ. Мы будем расширять дистрибуцию в западной части города. Я хочу полноценного присутствия на нашей старой территории.

Братва раньше монопольно управляла этой частью города, пока Галло не подожгли наши склады и не выгнали нас.

Теперь, когда я думаю об этом, это произошло двенадцать лет назад. Примерно в то время, когда был убит дядя Себастьяна. Интересно, какое действие было первым?

Это не имеет значения. Потому что кровопролитие и насилие — это цикл. Уроборос мести.

Мой отец поворачивается и пристально смотрит на меня.

— А как насчет тебя, дочь моя? — он тихо говорит.

Я делаю глоток вина, чтобы потянуть время. На гарнир у нас ребрышки и картофельное пюре со спаржей. Ребрышки выглядят сырыми. У меня от этого сводит живот.

Я подумываю о том, чтобы солгать своему отцу… или попытаться солгать.

Это бессмысленно. Он уже знает. Он просто проверяет, что я буду делать.

— Я встречалась с Себастьяном, — говорю я ему.

На его лице нет и тени удивления. Он определенно знает.

— И что ты делала с Себастьяном, — шипит он.