– Но почему он записался в армию? – спрашиваю я. – Похоже, ему здесь нравится…

Селия вздыхает.

– Так и есть… Думаю, Рейлан чувствовал, что ему надо уйти. Во всяком случае, на время.

Я хмурюсь, не понимая, что она имеет в виду.

– Рейлан рассказывал что-нибудь о своем отце? – спрашивает Селия.

– Нет, – качаю я головой. – Совсем ничего.

Я и сама обратила внимание на это умолчание, учитывая, как много парень говорил об остальных членах семьи.

Селия колеблется, словно раздумывая, как много может рассказать мне. Я видела подобное во время дачи свидетельских показаний – простое человеческое желание поделиться информацией, которое борется со страхом неизвестности последствий наших слов. Я вижу, что женщина хочет все мне объяснить, но боится разозлить Рейлана.

Наконец она говорит:

– Я выросла не в таком большом и красивом доме со всеми удобствами. Я была из тех маленьких оборванцев, которых можно встретить только на юге. У меня была всего одна пара туфель, и, когда они стали мне слишком малы, я разрезала их спереди, чтобы можно было высунуть пальцы. У меня было семеро братьев и сестер, и я была самой старшей, так что большая часть заботы о них легла на мои плечи. Добывать для младших еду было бесконечной битвой – я доставала буханку хлеба, и мы ели ее с маргарином и сахаром, если у нас был маргарин или сахар. И, когда мы съедали всю буханку, мне приходилось искать что-то еще.

Селия поджимает губы, словно морщась от воспоминаний о мучительном голоде. И я понимаю, что обильные блюда, от которых ломится стол в их доме, – это отголоски того отчаянного желания дать людям, которых она любит, как можно больше вкусной еды, накормить их досыта.

– Я бросила школу в десятом классе и нашла работу официантки в придорожном кафе. Мне нельзя было подавать спиртные напитки, ведь мне и близко не было двадцати одного, но владельцы знали мою ситуацию, и им нужна была помощь. Было непросто. Я знаю, что и сейчас это место кажется суровым, но это ничто по сравнению с тем, что было тридцать лет назад. В Силвер-Ран было не принято совать нос в чужие дела, и потому никому не было дела до того, что мои родители были озабочены чем угодно, но не тем, как им одеть и прокормить детей или убедиться, что те посещают школу. А если что-то действительно выходило за рамки дозволенного, люди предпочитали скорее вершить закон своими руками, чем звонить шерифу.

Я медленно киваю. Я прекрасно представляю себе, как это устроено. В ирландской мафии все то же – каждая семья предпочитает сама решать свои вопросы, а если возникают конфликты, то с ними приходят к главе мафии, но не в полицию. Мы не привлекаем посторонних.

– Итак, – продолжает Селия, – я подавала еду и напитки всем – владельцам ранчо и водителям грузовиков, фермерам и рабочим. Большинство мужчин были местными и относились ко мне относительно уважительно. Они могли пофлиртовать или подразнить, шлепнуть пару раз по попе, но в целом я чувствовала себя в безопасности и зарабатывала достаточно, чтобы мои младшие братья и сестры могли продолжать ходить в школу и, возможно, даже окончить ее. А затем, однажды, в кафе зашел мужчина, которого я никогда не видела прежде.

По телу женщины пробегает дрожь, словно она почувствовала сзади дуновение холодного ветра.