Охваченная внезапной надеждой, я бросилась к двери. На пороге остановилась, повернулась и наскоро поцеловала его в щёку.

— Вы не старый и не глупый.

Его глаза заблестели.

— Но деревенщина?

— Да. И я люблю вас за это.

Я достала ноутбук и кабели — судя по всему, почти новые, к счастью, не испорченные долгим лежанием в сырости. Там же был небольшой роутер, ловивший сигнал, хоть и медленный, даже здесь, в лесу.

Курсор терпеливо мигал, ожидая поискового запроса о работе поблизости. Или, может, о программах помощи бездомным — а я, по сути, была бездомной. В отчаянии можно было бы попытаться связаться с матерью.

Вместо этого я вбила полное имя Хантера.

Оказалось, существует актёр с таким же именем, пришлось пролистать несколько страниц результатов, прежде чем нашлось то, что искала. Новостная статья о приговоре за нападение при отягчающих обстоятельствах.

Девятнадцатилетний прихожанин...

Духовный наставник и близкий друг семьи...

Злоупотребление доверием...

Признан виновным, приговорён к пяти годам в тюрьме строгого режима...

Священник?

Боже правый. Хантер был священником. Неудивительно, что Лора была так в нём уверена. И всё же то, что я ей сказала, была правда. Как он дошёл до такого? Зачем?

Я вернулась к результатам поиска, нашла другую статью, годовалой давности.

Федеральный апелляционный суд отменил обвинительный приговор в пятницу...

Новые доказательства, представленные подругой потерпевшей...

Она сфабриковала историю в серии писем...

Освобождён под залог в ожидании официального оправдания...

Осуждение отменено.

Ладони вспотели, пока я печатала. Девушка оклеветала его. Солгала, чтобы привлечь внимание, или по другой причине — и он поплатился за это тюрьмой.

Именно там, в тюрьме, его и изнасиловали. В статье об этом не говорилось, но я знала это теперь наверняка. Священник, обвинённый в растлении малолетней, — идеальная мишень для сокамерников.

У него не было бы ни шанса.

В первой статье была его фотография. Я вернулась к ней, вглядываясь.

Те же черты. Тот же человек.

Но у молодого Хантера было гладкое, почти мальчишеское лицо и ясный, открытый взгляд. А у Хантера, которого я знала, всегда была лёгкая щетина. И взгляд… взгляд был изношенным, несущим груз. Боль, которую он скрывал, стала очевидной теперь, когда я видела его «до».

Хотя фото было по пояс, изменения в теле читались. Щёки впали, плечи стали шире, массивнее, будто выкованными из стали. Он похудел, но нарастил мышцы, превратился в оружие. Даже осанка изменилась: раньше — прямая, почти горделивая; теперь — сгруженная, готовая к удару.

Я когда-то спрашивала, кто его сломал. Теперь знала ответ.

Его сломала та девушка, когда солгала.

Его сломали судья и присяжные, вынесшие приговор.

Его сломали собратья-священники, отвернувшиеся от него.

Его сломали сокамерники, напавшие на него.

Весь мир отвернулся — и в каком-то смысле он действительно сломался.

Он не был в себе. Даже зная это, даже испытывая к нему эти проклятые чувства, я должна была признать: то, что он сделал в том мотеле, было непростительным.

Но в другом смысле… он не сломался. Он жил. Чувствовал. Страдал. Как и любой человек.

Сильнее, чем многие.

На кухонном столе рядом с ноутбуком что-то звякнуло. Ключи от машины.

Я подняла глаза на Джеремайю.

— Нет. Ни за что.

— Не ругай меня заранее, девочка. Я знаю, что делаю.

— Я не могу взять вашу машину.

— Садись и вези себя, куда нужно. А если потом всё ещё будет нужно где-то остановиться — возвращайся сюда. Такому старому человеку, как я, и незачем жить, если он не может помочь тому, кто в беде.

— Джеремайя. У меня нет прав. Если меня поймают…

Он хихикнул.

— Господи, дитятко. У меня на неё прав тоже нет. Тебя просто не поймают.

Я прищурилась.

— Вы её украли?

— Угон автомобиля в крупных размерах — вот в чём вы меня обвиняете? — Он сел напротив меня, и лицо его стало серьёзным. — Лет четыре назад я скитался по стране. Подвозил попутчиков, делал что надо на стоянках для дальнобойщиков, чтобы заработать на еду… если ты понимаешь, о чём я.

Сердце сжалось от боли.

— О, Джеремайя…

— Только не надо жалости. Я сам выбрал свою дорогу и ни разу не пожалел. Но однажды, в придорожной забегаловке, познакомился с парнем. Мы… сделали своё дело. А потом он сунул мне в руку деньги да ещё и ключи. Я думал — ловушка какая, но взял.

— Поехал прямиком к дочери, хотя не видел её лет десять. Она… она была добра ко мне. Пустила пожить, помогла оформить пособие по инвалидности, и я наконец смог позволить себе эту лачугу. А машину оставил. Теперь она твоя.

Горло перехватило от нахлынувших чувств.