Я внезапно останавливаюсь и вырываю свою руку из его тёплой, цепкой ладони. — Что это вообще за место? — спрашиваю я, и в моём голосе звучит неподдельная тревога.

— Переходный служебный коридор между зданиями, — спокойно поясняет он, не оборачиваясь.

— Между бомбоубежищами?

— Что-то вроде того, — бормочет он в ответ, продолжая идти.

— Ты знаешь, куда он ведёт?

— В этой школе нет такого уголка или закоулка, которого бы я не знал, — говорит он, и от абсолютной, непоколебимой уверенности в его словах меня пробирает мелкая, приятная дрожь.

Как и от вида его широких, сильных плеч, ритмично движущихся под тканью пиджака, пока он ведёт меня вперёд по этому лабиринту. Наши шаги гулко, как удары сердца, отдавались эхом по голому бетону. Ещё одна такая же неприметная дверь вела в такое же пустое, заброшенное подвальное помещение. Мои глаза за маской расширяются от удивления. Это что, ещё одно бомбоубежище? В одном из углов валялась небольшая кучка пыльных картонных коробок и один из тех старых, невероятно толстых мониторов, которые выпускались несколько десятилетий назад. — Почему университет не использует это пространство? — не удерживаюсь я от вопроса. — Им ведь всегда не хватает площадей.

— Потому что администрация не знает о его существовании, — спокойно констатирует он.

— Что? Как такое возможно?

— Соответствующие записи были… утеряны. Замки давно сменили на другие.

— Шекспировское общество? — догадываюсь я. — Откуда у них такая власть и возможности?

Он, не отвечая, просто берёт меня за руку и ведёт вверх по узкой бетонной лестнице. — Вот в чём заключается вся суть власти, дорогая. Её не раздают по доброте душевной. Её берут. Всегда.

Его голос звучал зловеще и отрешённо, зловещим эхом отражаясь от голых стен. Вскоре мы оказываемся в тёмном, обшитом тёмным деревом коридоре какого-то незнакомого мне учебного корпуса. Вдоль стен тянулись ряды дверей в аудитории, а окна были наполовину прикрыты сломанными, криво висящими жалюзи.

— Ты собираешься меня чему-то учить? — спрашиваю я, и в моём голосе неожиданно для меня самой проскальзывают нотки дерзкой насмешки.

Он оборачивается ко мне, и на его губах играет та самая, едва уловимая улыбка, которая сводила меня с ума. — А ты хочешь поучиться чему-нибудь новенькому?

— Это зависит исключительно от того, что именно ты знаешь и чем готов поделиться.

— Думаю, — задумчиво, почти мечтательно произносит он своим низким, бархатным и невероятно опасным голосом, — я бы хотел преподать тебе один небольшой, но важный урок. Урок о том, что не стоит бездумно заходить в отдельные комнаты или тёмные коридоры с незнакомыми мужчинами. С тобой может случиться всё, что угодно. Абсолютно всё. И чаще всего — именно то, чего ты больше всего боишься и одновременно желаешь.

Я вздрагиваю от этой откровенной, почти физически ощутимой угрозы, хотя где-то в глубине души я точно знаю, что он не причинит мне реального вреда. Я же его знаю. По крайней мере, мне так кажется.

Именно так я оказываюсь в пустой, полумрачной аудитории, которая выглядела довольно старомодно и аскетично. Сбоку возвышались ступеньки, ведущие к слегка приподнятым амфитеатром рядам деревянных сидений. Впереди, у стены, стоял простой, но массивный деревянный стол — ни парты, ни подиума для лектора, ни современного проектора. Только огромная зелёная грифельная доска, покрытая слоем древней пыли, и на металлическом подоконнике валялись белые крошки от мела. На доске что-то было написано — какая-то сложная последовательность цифр, символов и углов. Это напоминало мой давно забытый школьный курс тригонометрии, только в тысячу раз сложнее. Дейзи, наверное, сразу бы поняла, что это значит. Профессор Стратфорд стирает ладонью линии и символы, как может, но старая, потрескавшаяся доска плохо поддаётся. Когда остаётся лишь зеленовато-белое облачко меловой пыли, он находит в лотке небольшой обломок мела. И на поверхности доски возникает знакомый мне угловатый, чёткий почерк… он выводит цифры:

Сними платье.

Не снимай маску.

Наклонись над столом.