При нашей первой встрече я устроила профессору Стратфорду настоящую выволочку за якобы старомодные и патриархальные взгляды, но сейчас я сама была глубоко шокирована. Я чувствовала себя ханжой, какой-то девицей эпохи регентства, которая впервые в жизни увидела обнажённые мраморные статуи. Только эти статуи были очень, очень живыми и двигались с непристойной грацией.

— Откуда ты знаешь, что они братья? — снова спрашиваю я, пытаясь вернуть себе хоть тень самообладания.

— Или, может быть, — продолжает он, игнорируя мой вопрос, не прикасаясь ко мне, но каким-то непостижимым образом заставляя всё моё тело подчиниться его воле, — может быть, тебе нравится вот та женщина, привязанная к скамье, с фаллоимитатором в киске и ещё одним в заднице, пока очередь мужчин терпеливо ждёт своей очереди, чтобы она их отсосала?

Во мне нарастало чувственное, постыдное возбуждение, смешанное с глухим возмущением. Я была одновременно шокирована и невероятно возбуждена. Я не могла понять, что воздействовало на меня сильнее: само откровенное зрелище или то, как его описывал Уилл своим низким, бесстрастным, лекторским голосом.

— Да, — наконец выдыхаю я, и это признание срывается с моих губ само собой.

Я не знала, откуда взялась эта горькая правда и почему она вырвалась наружу именно сейчас. Маскарад, казалось бы, не лучшее место для подобных откровений. А может, это было идеальное место. Возможно, маски давали нам ту смелость, которой мы были напрочь лишены в обычной жизни. Возможно, это была часть того лихорадочного бреда, в который меня погрузил тот странный коктейль.

— Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне, — слышу я свой собственный голос, который звучит хрипло и непривычно.

Он издаёт низкий, протяжный стон и прижимается ко мне спереди всем телом, и я чувствую твёрдый, длинный силуэт его возбуждения сквозь слои ткани. — Как тебя зовут? — типо спрашивает он, и его губы касаются моей щеки.

Он что, не узнаёт меня? Меня на мгновение пронзает острая, обжигающая боль. Неужели я настолько неприметна, незначительна, что даже после той ночи в отеле, даже после визита в его кабинет он не смог меня узнать? Но затем я замечаю тот самый озорной, узнаваемый блеск в его тёмных глазах, который виден даже сквозь прорезь маски. В уголках его губ играет тот самый намёк на улыбку, который я уже видела прежде. Он прекрасно знал, кто я. Он также знал, что произнесение наших имён мгновенно положит конец этой запретной, порочной встрече. И я этого не хотела. Я отчаянно хотела провести с ним ещё одну ночь, хотя бы одну.

— Мы просто двое людей, которые хотят хорошо провести время. Анонимно, — шепчу я, и мои губы сами прилипают к его уху.

— Анонимно, — медленно, растягивая слово, произносит он, словно пробуя это понятие на вкус, как редкое вино.

Его крепкая, большая рука прижимается к моему животу и тянет меня назад, к его телу. От этого властного давления я чувствую каждую деталь — твёрдую, длинную, идеальную форму его члена, упирающегося мне в поясницу. — Значит, я могу делать с тобой всё, что захочу, — говорит он, и его голос становится густым, как мёд, и опасным, как яд. — Всё самое грязное, жёсткое, непристойное. И тебе это понравится, не так ли? Ты сможешь получать от этого чистое, ничем не омрачённое удовольствие, потому что мы — чужие друг для друга. Просто случайные незнакомцы в масках.

Я лишь молча киваю, не в силах вымолвить ни слова из-за огромного, душащего комка, вставшего у меня в горле. Это было именно то, чего я хотела. То, в чём нуждалось моё тело. Но откуда он это знал? Даже когда он делал со мной что-то грязное и унизительное, он, казалось, всегда знал, чего именно хочет моё тело — даже раньше, чем я сама это осознавала.

— Ну что ж, тогда пойдём. — Он берёт меня за руку и уверенно ведёт обратно в коридор.

Я не знала, чего ожидать. Мы же в комнате для секса, и мы, очевидно, собирались заняться сексом, не так ли? Или где-то рядом есть ещё одна, более приватная комната? Я бы не удивилась. Но когда он толкает малозаметную дверь в самом конце коридора, почти невидимую, потому что она была выкрашена в тот же матово-чёрный цвет, что и стены, мы оказываемся в совершенно ином месте. Мы попадаем в длинный, узкий, серый бетонный коридор, тускло освещённый редкими треугольными металлическими светильниками, встроенными в потолок.

— Почему мы уходим? — шепчу я, и мой голос гулко отдаётся эхом в этом безлюдном пространстве.

Он оглядывается на меня через плечо, но я не могу понять по его взгляду, хочет ли он меня успокоить или, наоборот, предостеречь. — Я веду тебя туда, где никто не увидит, как ты кричишь моё имя, когда будешь кончать. Эти парни там, — он кивает головой в сторону оставшейся позади двери, — не заслуживают даже взгляда на твоё тело.

Дверь за нами с глухим, металлическим лязгом захлопывается, и звуки музыки и стоны мгновенно стихают, превращаясь в далёкое, невнятное эхо. Мы остаёмся одни в этом длинном, холодном подземном туннеле, и вокруг больше нет ни души. Здесь он мог сделать со мной абсолютно всё, что угодно.