Он останавливается у стойки регистрации, чтобы взять номер.

Я дрожу под сверкающими люстрами. Ты здесь не к месту.

Потом он возвращается, накидывает на меня своё пальто. Это интимно — быть окружённой его теплом со всех сторон. Вдыхать пряность и мужественный запах его кожи.

Рука ложится на поясницу и ведёт меня к лифту.

Старые зеркала в резных деревянных рамах отражают мою пышную фигуру и кошачьи глаза. Я успеваю увидеть эту незнакомку лишь на секунду — прежде чем он прижимает меня к стене и целует. Я откинута назад, над массивными латунными перилами, потеряв равновесие, полностью завися от него.

Пальцы мои впиваются в его рубашку.

Он целует меня так, будто уходит на войну. Будто хочет запомнить вкус навсегда.

Я отталкиваюсь, задыхаясь.

— Как тебя зовут?

Его ладонь обхватывает мою челюсть, поворачивает, наклоняет, целует снова — пока я не отдаюсь ему полностью. Разграбленная. Использованная. Мы оба тяжело дышим, когда он отстраняется. Я потерялась в море чувственной неопределённости — волны холодной пены бьются о разгорячённую кожу.

Он прижимается лбом к моему.

— Уилл. Но ты будешь звать меня сэр.

Уилл. Настоящее имя? Или поддельное? Я дала ему своё настоящее, но он всё равно мог солгать. Я не думала, что будет так пусто — не знать, кто на самом деле человек, в чьих объятиях ты находишься. В каком-то смысле звать его «сэр» будет проще.

Анонимнее.

— Это часть игры?

— Может быть, но на сегодня ты моя.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Каждый чёртов цент

Звонкий сигнал разрывает наваждение, и он отстраняется от меня. Лифт слегка покачивает нас, словно идеально плавный подъём оскорбил бы историческую правду этого места. Металл решётки лязгает, когда он отодвигает её в сторону и жестом приглашает меня пройти вперёд.

Это не коридор. Это номер. Невероятно просторный, роскошный люкс. Я ступаю сквозь огромные полотна ар-деко и кожаную мебель с латунными деталями так осторожно, будто оказалась в музее. Меня тянет к окнам, обрамлённым тяжёлым резным деревом с густой парчовой отделкой — словно сама картина города вставлена в раму.

Такси, подобравшее нас у общаги, привезло в Крессиду — маленький, утончённый городок на окраине Тэнглвуда. Ровно столько места, сколько нужно для особняков с колоннами, полей для гольфа и редких театров. Больше богатства на нескольких квадратных милях, чем во всём остальном городском месиве.

Из окна видны зубчатые очертания центра. А дальше, совсем далеко, — университет.

Он подходит сзади. Я чувствую его тепло, вдыхаю его притягательный запах. Уилл — или кто он там на самом деле — обнимает меня сзади, прижимается щекой к моим волосам.

— Красиво, правда? — шепчет он.

— Да.

Я скольжу взглядом по горизонту, но когда встречаюсь с ним глазами в отражении стекла, он смотрит не на город. Он смотрит на меня. Щёки мгновенно вспыхивают. Я пытаюсь пошевелиться в его объятиях — отодвинуться, создать расстояние, найти хоть каплю безопасности, — но вместо этого лишь прижимаюсь спиной к стене между двумя окнами.

Его ладони упираются в рамы по обе стороны от моей головы, тело наклоняется ближе, глаза темнеют — их освещают только далёкие звёзды. Это клетка. Только вместо железных прутьев — сильный, пахнущий так дорого мужчина. Клетка, в которой слишком хорошо. Иллюзия. Игра света.

— Шесть букв, — произносит он, проводя пальцами по моей руке и заставляя кожу покрыться мурашками. Веки его тяжелеют, взгляд медленно скользит по мне вниз — до самых высоких чужих туфель. — Шесть букв, которые описывают твоё тело. Есть варианты?

Он всё-таки хочет играть в кроссворды.

— Скучное, — выдыхаю я.

Он качает головой, не отрывая взгляда.

— Попробуй ещё раз.

Под его пристальным взглядом дышать становится трудно.

— Пухлая.

— Эротичное.

— «Нью-Йорк Таймс» никогда бы не напечатала.

Губы его изгибаются.

— Прелестное.

— Возможно.

— Эдемское.

Чёрт. Эдемское — значит идиллическое, чистое.

— Мне нравятся мужчины с большим словарным запасом.

— Вкусное. Плотское. А вот это как тебе: не-ёб-ан-но-реальное.

Он считает моё тело нереальным.

— Это уже слишком много букв, особенно если вставлять «ёб» посре…

Он прижимается ртом к моему рту — и я больше не могу говорить, не могу сказать, что «ёб» посередине делает слово длиннее, но, видимо, в этом и весь смысл. Смысл в том, как он пожирает меня, как разоряет, как использует этот умный язык, чтобы заставить меня стонать.

— Мне нравится эта игра, — говорит он. — Но у меня есть другая.

Дрожь пробегает по телу. Соски напряжены, трутся о тонкую ткань платья — без лифчика их ничто не сдерживает. Везде, где он не касается меня, комнате внезапно становится холодно.

Везде, кроме шеи — там, где его большая ладонь обхватывает её кольцом.