Только когда последние внутренние пульсации затихают, он позволяет себе отпустить — сдаётся удовольствию, впивается зубами в место, где шея переходит в плечо, с звериным рыком. Я держусь через его кульминацию, глаза прищурены, ничего не видят, руки сжимают его ладони — единственный способ удержать его.

Я бы растеклась по простыне жидкостью, если бы он не поднял меня.

В его руках я ничего не вешу — хрупкая, изящная. Он откидывает одеяло, укладывает меня на простыни. Я — как принцесса. Чистая принцесса, уложенная в башне.

От этой мысли на сонных губах появляется улыбка.

Принцесса, которую уже обесчестили.

Разорили войной под названием высшее образование.

Он исчезает на миг и возвращается с тёплой влажной салфеткой.

Внезапно мне становится стыдно — я кладу руку между ног, загораживая его, запоздалая скромность. Он ждёт — неумолимо, бесконечно терпеливо, — пока я не убираю руку. Только тогда он обтирает меня в самых интимных местах, оставляя свежей и чуть холодной под кондиционером.

Он уходит снова — слышу шум воды.

Долгая пауза.

Только в тишине реальность начинает просачиваться обратно.

Меня унесло куда-то в эротическую страну грёз, где не существовало тысячи долларов, учебников и общественного осуждения. Теперь всё возвращается: мысли о том, как он спустится вниз к консьержу за наличными. Или заплатит через Venmo.

Может, попробует биткоином.

Из меня вот-вот вырвется слегка истерический смех.

Когда он появляется снова, на нём только брюки от костюма — обнажённая мускулистая грудь, татуировка изящным старомодным шрифтом изгибается по боку рельефного живота. Я не могу разобрать слова, и щёки уже горят от того, что я его разглядываю.

Платье, в котором я была, исчезло — осталось где-то в последствиях секса, наверное, лужицей у окна. Туфли тоже пропали. Я абсолютно голая, ещё блестящая от салфетки.

Контраст между нами — он в брюках и с татуировкой, я уязвимая — заставляет живот трепетать.

В его глазах больше нет сексуального блеска.

Нет и мягкости удовлетворения.

Нет, он выглядит злым.

— Почему ты не сказала? — требует он.

А, это.

— О чём?

— Ты прекрасно знаешь, о чём. Почему не сказала, что ты девственница?

— Наверное, стоило… в этом слове… два раза по шесть букв…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Шесть букв

Я никогда не была бунтаркой, еще ребенком я усвоила, что слушаться взрослых и не высовываться — это самый простой и надёжный путь по жизни, ведь взрослые едва замечали мое существование, родители были вечно заняты своими делами, учителя — тридцатью другими детьми, которые грозили испортить их средний балл по стандартизированным тестам, и я летала под радаром, что меня, в общем-то, вполне устраивало.

Кроме Шекспира.

Вместо того чтобы наслаждаться английским, я находила его почти невыносимым, ведь третьеклассники читали короткие рассказики про золотых рыбок, переработку мусора или «Мэйфлауэр», где множественный выбор проверял понимание прочитанного — какова главная идея отрывка, что, судя по контексту, делает Джошуа перед тем, как чистить зубы, — и кто вообще мог полюбить чтение под таким обстрелом скуки?

Ирония заключалась в том, что именно на уроке естествознания нас впервые повели в библиотеку — тесную комнатушку в недрах огромной школы, где книги были потрёпанными и пожелтевшими, а справочники безнадёжно устаревшими.

Я закончила задание раньше всех, как всегда, и ушла бродить меж стеллажей, пока учительница в сотый раз повторяла одно и то же для отстающих, и меня потянуло к Шекспиру чистое тщеславие, ведь мне нравилось, как выглядят эти книги — высокие, толстые, в кожаных переплётах с золотым тиснением, полная противоположность глянцевым обложкам и пластиковым плёнкам с отпечатками чужих пальцев на остальных полках.

Я вытащила самую толстую — «Шекспировские трагедии» — и начала читать, и продолжала читать даже тогда, когда класс давно ушёл, слишком поглощённая «Королём Лиром», чтобы вообще что-либо заметить, я просидела там через обед, через урок физкультуры, сидела, пока библиотекарша — пожилая женщина в толстых очках — не выключила свет и не заперла дверь за собой, и я провела там ночь, свернувшись калачиком среди этих пахнущих стариной и пылью толстых томов.

Может быть, мне полагалось испугаться, но всё, что я знала тогда — наконец-то было тихо, без криков родителей за стеной, и никто, конечно, не заметил моего отсутствия — ни моя учительница третьего класса миссис Слотер, занятая тридцатью другими детьми, ни учитель физкультуры, никогда не ценивший мою технику в вышибалах, ни даже родители, которые, наверное, считали, что дочь у них — просто лихорадочный сон, который случается между работой и сном.

Больше всех, кажется, расстроилась именно библиотекарша, обнаружившая наутро растрёпанную восьмилетнюю девочку среди разбросанных фолиантов, она сразу отвела меня к директору — строгому мужчине в костюме, который принялся читать мне нотации, пока секретарша пыталась дозвониться до родителей, чтобы те забрали меня, и это заняло долгие часы.