И я всё ещё слышу в памяти низкий, насмешливый голос профессора Стратфорда из той ночи в отеле: Значит, я должен заключить, что ты — Золушка.

Думаю, я предпочла бы быть покрытой золой, как героиня сказки, а не блохами и этой липкой грязью — но мне, как и ей, не давали выбирать.

Когда всё остальное убрано, перехожу в главную спальню. Мама сидит в постели вместе с папой. Они почти доели — остатки жареного, жирные обёртки разбросаны по покрывалу. По телевизору идёт какое-то шоу знакомств с кричащими ведущими. Я быстро прохожу через их поле зрения, собирая разбросанные вещи, — чтобы они не начали жаловаться, что я мешаю им «отдыхать».

Телефон в кармане моих грязных джинсов тихо, но настойчиво вибрирует.

Это Дейзи. Где тебя, чёрт возьми, носит? Уже темнеет!

Задержалась дольше, чем думала, — пишу в ответ, содрогаясь при воспоминании о содержимом того холодильника. Запах, кажется, навсегда въелся в слизистую носа. Идея того маскарадного бала, того таинственного, элегантного мира, теперь кажется такой невероятно далёкой, такой недосягаемой по сравнению с тем, насколько грязной, вонючей и уставшей я себя чувствую сейчас. Заслуживаю ли я вообще туда пойти? Имею ли право?

Она присылает эмодзи с закатыванием глаз. Тащи свою прекрасную задницу обратно в цивилизацию. Мы едем!

Я кусаю губу до боли. Я не больше принадлежу какому-то шикарному, секретному маскараду, чем тому роскошному отелю «Крессида». Вот где моё настоящее место. Вот кто я на самом деле. Можешь пойти без меня, — отправляю я и тут же чувствую укол сожаления.

Засовываю телефон обратно в карман, несмотря на серию возмущённых эмодзи с какашками, бомбами и угрожающими смайликами. Телефон продолжает вибрировать — но я игнорирую его, продолжая уборку.

— Кто это тебе пишет? — спрашивает мама, приподнимаясь на локте.

— Соседка по комнате, — отвечаю я, пряча телефон подальше.

— Как её зовут? Долорес? Дороти? — пытается угадать папа.

— Дейзи.

— Как цветок? — Папа фыркает, как будто это смешнее всего на свете. — Кто, интересно, называет ребёнка в честь цветка? Это же не имя, а кличка какая-то.

Я не указываю ему, что моё собственное имя, Энн, наверное, самое скучное, самое распространённое и ничем не примечательное в истории мира. Он умеет жаловаться и оскорблять людей — даже заочно — с такой весёлой, добродушной миной, что люди часто не замечают подвоха с первого раза. По крайней мере, при первой встрече.

Но после жизни в Порт-Лавака большинство местных просто научились его игнорировать. Потому что несмотря на эту весёлую, шутливую маску, под ней скрывается вспыльчивый, непредсказуемый темперамент.

И больше всех на свете я знаю, как его не провоцировать, как не выводить из себя.

Когда дом наконец блестит — или, по крайней мере, перестаёт выглядеть как после нашествия варваров, насколько это в моих силах, — я тащу тяжёлые, зловонные мусорные мешки один за другим по длинной гравийной дорожке к обочине. Я вспотевшая, перегретая, покрытая грязью и чувствую себя абсолютно опустошённой. Прохладный вечерний ветерок, однако, кажется мне невероятно бодрящим, почти потрясающим. Я позволяю себе упасть на спину прямо на гравий, не обращая внимания на острые камешки. Закрываю глаза от яркого, слепящего закатного солнца — надеюсь, его жар выжжет из меня все микробы, всю въевшуюся грязь, все эти тяжёлые, уродливые воспоминания.

Иногда, даже в общаге, в своей чистой кровати, я просыпаюсь от кошмара.

Где я снова здесь, покрытая мусором, окружённая переполненными, зловонными мешками, утопающая в грязи по колено, и не могу выбраться.

Я напоминаю себе в эти моменты: мне больше не нужно так жить постоянно. Я сбежала.

Но тут же внутренний голос, холодный и безжалостный, шепчет: Но тебе нужно возвращаться. Ты не можешь бросить их. Особенно с больной мамой.

Значит, я обречена снова и снова убирать это место, это проклятие. Тащить свой собственный, мифический камень на эту бесконечную гору, как Сизиф.

Расти, верный, как всегда, шагает по гравию и принимается лизать мне лицо, пока я не начинаю смеяться — притворяясь, что не замечаю солёных, предательских слёз, которые наворачиваются на глаза и которые он тут же старательно слизывает.

Потому что я не плачу. Никогда. Ни при них, ни при ком. Слёзы — это роскошь, которую я не могу себе позволить, признак слабости, который здесь не прощают.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Бал-маскарад