Его пальцы коснулись струн. Он удобно сел, прокашлялся и сделал несколько быстрых первых аккордов, а потом исполнил проигрыш. Я узнала песню сразу: «Джонни Би Гуд». Ритмичная блюз-роковая музыка весело разлилась в воздухе, и голос у Палмера оказался подходящим – звонким, громким, разрезавшим ночь и заставившим нас встряхнуться:

Там, где Луизиана и Новый Орлеан,

В глуши, среди лесов и заливных полян,

Стоял с земельным полом деревянный сруб,

Где жил простой парнишка, звали – Джонни Би Гуд.

Он не умел нормально ни читать и ни писать,

Но на гитаре играл, как только Бог может дать.

Давай! ^[12]

Джонни вскочил с бревна, мы засвистели, захлопали ему. Он был громким, весёлым, ребяческим. Совсем не собой. Он бил по струнам, корчил рожи и выглядел так уморительно, что мы хохотали до слёз. Клянусь, это был другой Джонни Палмер, которого мы не знали, но хотели бы знать поближе. Закончив песню, он нарочно сделал несколько бряцающих аккордов, вскочил на бревно и прыгнул с него, чтобы эффектно закончить своё выступление. Конечно, мы хлопали ему, заливаясь смехом. Иначе было невозможно!

– Ты бы почаще пел! – громче всех хвалила мисс Бишоп. – У тебя талант!

Джонни дёрнул плечами и улыбнулся. Потом раскланялся во все стороны и дурашливо протянул гитару к костру.

– Кто хочет ещё? – спросил он.

Мальчишки заспорили, кому быть следующим. Дафна сунула в рот кусок поджаренного зефира и предложила мне палочку с ним. Спор не стихал: мисс Бишоп предложила бросить жребий. С места встал Виктор Крейн и забрал у Джонни гитару.

– Я хочу, – сказал он. И все смолкли.

Вик удобно сел на краю бревна, перебрав рукой струны. Затем прошёлся по грифу пальцами, зажимая вторую струну, и быстро нашёл нужный лад. Затем откашлялся. Сказать, что мы были удивлены, значит, не сказать ничего. Я не знала, что он играет на гитаре и уж тем более поёт. Да он же заикается! Но рука уверенно легла на струны, и он взял первые аккорды.

Музыка была медленной и плавной, в ней была глубина. Она казалась водой по камням, ночным воздухом и костричным дымом. Собиралась в простую, незамысловатую мелодию, знакомую и новую одновременно, плыла аккордами и переборами из-под пальцев.

И Вик запел.

Пламя плясало по сухим веткам, но его голос был суше. Перед нами, озарённый огнём, рассказывал свою историю взрослый мужчина.

Весь мир был пожаром,

И только ты спасти меня хотела.

Чего только глупцы не делают, чтоб их желания сбылись ^[13].

В моей груди странно теснило. Я обхватила ладонью горло, слушая, как плачет его голос.

И я никогда не мечтал встретить кого-то, как ты.

И я никогда не думал, что мне нужна такая, как ты.

Он не поднимал на нас взгляда: угасал им где-то в пламени. Оно озаряло лицо, ставшее лицом индейского идола с тяжёлыми веками и точёными, рублеными чертами. В угольной черноте волос тлели костричные пряди. Мне чудилось, он глотал искры из огня и сгорал в каждом брошенном слове. Вик легко касался гитары, будто ласкал её, и чудилось, что время решило умереть вместе с нами.

Нет, я не хочу влюбляться,

Сердце будет разбито, вот и всё.

Нет, я не хочу влюбляться

В тебя.

Дафна задумчиво положила щёку Бену на плечо. Ребята смотрели в пустоту, забыв, что слушают своего школьного уборщика, который несколько лет был для них невидимкой и тенью. Я знала, что они чувствовали, потому что чувствовала то же самое.

Ты сыграла со мной злую шутку, заставила всё это прожить.

Что за злая шутка?

Я должен был тебя забыть.

Я слышала «не хочу влюбляться» как «уже люблю, мне некуда больше деться». Виктор Крейн перебирал струны. Он смотрел сквозь меня, но не сводил глаз, и я быстро утёрла со щеки упавшую слезу. Он понимающе моргнул и сделал вид, что ничего не видел. Это очень хороший жест, жест взрослого человека – готова спорить, тот же Стив пел бы совсем иначе и смотрел бы тоже иначе.

Мир был в огне, и никто не мог спасти меня, но не ты.

Странно, что желание делает с глупыми людьми…

Стив был, конечно, рядом и пересел так, чтобы касаться моей ноги коленом. Я была не с ним мыслями, не с ним телом. И не в его руках хотела сгорать. И не на него хотела смотреть. В тот момент я это очень хорошо поняла, хотя всегда сомневалась в своих желаниях, потому что толком ничего так сильно не желала.

Я не смел мечтать, что полюблю такую, как ты…

Он многое видел и никем не был любим. Я была слишком молода и до этих пор никого не любила.

Я никогда не думал, что потеряю такую, как ты…

До этого вечера мы оба не знали, что песней можно сделать больно. Отсветы пламени, пляшущие тенями по лицу, скрывали мягкой маской его боль, прорезавшуюся среди простых повторяющихся слов. Вик сделал мне мучительно нехорошо. Теперь я знала, что у него на душе было что-то, что покоя ему не давало.