– Подойди ко мне. Пожалуйста. Ну пожалуйста! Я обещаю, что больше не коснусь тебя, Хэл, клянусь. Клянусь.

Хэл зачарованно пробежался взглядом по ее растрепанным волосам; по покрасневшим, смятым поцелуями губам, по изгибам тела под расстегнутой верхней одеждой: платье, которое он сжимал, казалось помятым тоже. Не в силах ослушаться, он шагнул: убийца, завороженный своей будущей жертвой.

– Ты говорил, что мне повезло родиться в полной семье. И что тебя почти ни с кем не знакомили, и ты никого не знал. Мне жаль, что я тоже не знала тебя раньше. Кем бы ты ни был нам, по крови или нет, по духу или нет…

Хэл молчал. Он не знал, что ответить, впервые за целую жизнь.

– Я сказала, что сказала, и слов назад не возьму. Считай меня легкомысленной и глупой…

– Да что ты.

– …но хочу отдать тебе вот это, чтобы ты знал: моя семья отныне – твоя тоже, и это навсегда. Ты навсегда будешь с Мунами, а не один. И мы будем тебя любить. Я буду.

Она взяла его за руку и что-то оставила в ладони. Маленькое и холодное. Хэл нахмурился.

– Это моей матери. Она его носила не снимая; после похорон я забрала его. Он мне очень помог. Надеюсь, и тебе поможет тоже.

Хэл разжал ладонь, и в уголках его глаз собрались едва заметные морщинки, выдававшие возраст с головой. Конни отдала ему серебряный гладкий крест на цепочке, перемеженной серо-голубыми бусинами. Может, это был лунный камень, может, что-то другое. Хэл толком не разбирался в минералах.

– Как я это возьму? – голос надломился и стал тихим и высоким, как от слез. – Это слишком ценная вещь. Конни, я…

– Я отдаю это, потому что хочу уберечь тебя. Знаю, звучит глупо. Но это так. – Она помедлила. – Только не выбрасывай его.

– Я так никогда не сделаю.

Он сжал крест в тяжелом кулаке. Свободной рукой напоследок рискнул коснуться лица Конни и отвел от щеки волосы. Сейчас, не охваченная желанием, но объятая страхом, она стала снова слишком непонятной и сложной для него. Впервые Хэл сожалел, что не может просто отбросить все к черту, уйти с ней, отдаться и взять самому то, что предложили.

– Это принадлежало твоей матери. Буду носить его не снимая. Я не могу представить ничего более ценного, что ты могла бы мне отдать, – тихо сказал он.

Конни положила руку ему на плечо.

– Я готова отдать больше.

«Только возьми».

Хэл на прощание кивнул. Отступил назад, к «Плимуту», в свое логово. Этой ночью он не мог быть с Конни, потому что Хэллоуин еще не наступил. Большим убийствам – свое время, но он попробует и поборется за Конни, и поборется за себя тоже. Может, еще не все потеряно. Может, что-то в нем не сломано окончательно.

Хэл сел в машину, завел ее и помахал Констанс Мун из окна. Света в нем почти не было; тьма шептала, как он хочет медленно толкаться в ней, сдавливая горло все сильнее.

Хэл вспомнил ее признание и болезненно содрогнулся.

«Я тебя люблю», – говорила Она на маяке, а потом это обернулось только болью.

«Я делаю это из любви к тебе», – говорила мать и сделала его жизнь невыносимой.

Он в последний раз посмотрел на Конни и понял, что она неотрывно провожает его взглядом. Даже когда «Плимут» уезжал по улице в ночь, она не сразу ушла в дом, а смотрела и крутила в уме, как кубик рубика, одно слово.

Акуэрт. Акуэрт. Акуэрт.

Завтра утром она поедет в Акуэрт и разберется во всем, что творится с Хэлом Оуэном.

Другой Хэл

Сесиль Уитакер жила в одиннадцатом доме на Лейк-Паркуэй. Каждый раз, когда приближался Хэллоуин, она собирала чемоданы и покупала билеты в какой-нибудь другой город, хотя ненавидела путешествовать. Тем не менее в ночь на тридцатое октября в штате Нью-Джерси ее уже не было. Хотя денег на дорогие зарубежные курорты она не зарабатывала и даже отдых в бунгало где-нибудь на калифорнийском пляже был ей не по карману, она весь год складывала деньги с получки в жестяную банку, которую хранила на кухне возле бутылки домашнего хереса от тети Мириам. Откладывала, чтобы сбежать. И в этот год планировала побег снова.

В список обязательных расходов также входили ежемесячные счета за свет. Другие назвали бы их возмутительными. Другие, но не Сесиль.

В свои двадцать четыре года она не могла нажать на выключатель с наступлением темноты, и каждый угол в доме был ярко освещен, включая чердак и подвал. Щиток был замкнут на навесной замок и ключ. Клавиши выключателей – залеплены скотчем. Сесиль не надоедало ежедневно после работы возиться с ним, и вскоре это превратилось в ритуал. Кто-нибудь сказал бы, что она сошла с ума или что ей стоило бы с кем-нибудь съехаться, но она жила одна по собственным причинам.

Первая – Сесиль не хотела съезжаться с единственными своими родственницами. Тетушки жили неподалеку, но они не были слишком близки с ней.