– Но случаются такие ситуации, когда нельзя бездействовать. Нельзя оставаться в стороне.

– Наверное. Но ты в любом случае можешь просто отвернуться и сделать вид, что ничего не видела и не слышала. – Милли рассмеялась. – Поверь, это здорово облегчает жизнь. Тебе не помешало бы немножко расслабиться.

– Возможно.

– Есть три варианта для того, чтобы сделать это. Со мной это всегда работает, – улыбнулась Милли. – Алкоголь. Отвязная вечеринка. Секс. Если хочешь знать мое мнение, Конни, с этим твоим блондином секс был крышесносным. Вот прямо как ранил, так и исцелил, если понимаешь, о чем я.

Конни словно ударили по голове. Милли улыбнулась шире. Конни осоловело смотрела на ее голые длинные ноги и не могла не думать о том, что в тот день Хэл пристроился между них. Конни смотрела на измятые под колесами гортензии и дом, заваленный вещами своих друзей. На старые бабушкины украшения, которые показались недостаточно жуткими людям, которых она впустила к себе на порог. Она думала, а знает ли даже близких друзей так хорошо, как хотела бы?

Конни откинула затылок на спинку кресла и пробормотала:

– Может, ты и права. Может, мне и правда нужно на все забить, и я слишком много беспокоюсь.

– Это звучит уже лучше, – рассмеялась Милли, но Конни возразила:

– Нет. Это звучит пугающе. * * *

Интересно, успею я все рассказать? Надеюсь, да. Потому что у меня немного времени.

У меня всегда мало времени, особенно перед Хэллоуином. Я приготовил все необходимое к завтрашнему дню и теперь, приняв душ, лег в постель. Мне не хочется спать, но я должен.

Меня зовут Хэл Оуэн. Мне тридцать четыре года.

Я живу в Нью-Джерси, округе Кэмден, в маленьком городе Мыс Мэй. Нью-Джерси всегда был в тени огромного Нью-Йорка: там я появляюсь только по работе. Я работаю междугородним курьером и иногда езжу в Нью-Йорк на электричке, потому что там мой головной офис.

Я зарабатываю очень неплохо и мало трачу. Еще у меня осталось кое-какое наследство от матери. Это приличная сумма. Когда она умрет – надеюсь, не так скоро, как запланировала, – останутся эти деньги, но они мне не нужны, потому что я живу совсем один и не трачу много.

Матушка всегда учила меня бережливости. Она говорила: «Заботься о центах, а доллары позаботятся о себе сами».

За эту неделю до Хэллоуина я взглянул на многие вещи, в которые верил долгие годы, совсем другими глазами. Честно говоря, мне это не понравилось. Я люблю жить определенным образом.

Сколько себя помню, хожу только в одну церковь. Закупаюсь в «Крогере». Встаю по утрам в шесть и бегаю ровно час. Потом выпиваю чашечку кофе у старой миссис Кэролл, и мы с ней недолго беседуем о политике, погоде и ценах на продукты. Это то, что интересует ее, не меня.

В своей жизни я любил только Хейли, но она позвала меня на тот маяк и сломала мне жизнь. Иногда люди делают такие вещи с другими людьми, и за это они платят.

Теперь я полюбил Конни, и это ужасно больно.

Я никому не доверяю и никого к себе не подпускаю, кроме разве что мамы. Но мама сбежала от меня в дом престарелых в Акуэрте и травит себя лекарствами. Одним серьезным обезболивающим и противовоспалительным средством, которое нельзя принимать постоянно в высокой дозировке. Я знаю, что они дают ей больше четырех тысяч миллиграммов в сутки, и оно действует на мою старуху-мать как яд. Я знаю, кто дает ей этот яд. Я знаю это и не оставлю просто так.

Иногда, если я забываю, зачем живу и делаю то, что делаю, повторяю себе эти слова. Все, что знаю про себя, от и до.

В младенчестве я убил родного брата. Я удушил его пуповиной в утробе и появился на свет, а он – он нет, он родился мертвым. Второе имя мне дали в честь него. Я ненавижу его, потому что он сломал мне жизнь.

Мой отец был страшным человеком. Только однажды мама рассказала мне о нем. Он творил с ней ужасные вещи. Я родился не просто во грехе. Я родился ублюдком и, честно говоря, считаю, что лучше бы это Ловэл задушил меня в утробе, а не наоборот. Я устал жить так, как живу, а иначе не могу. Как и мама, думаю, что генетически я предрасположен к жестокости и насилию. Я много читал о серийных убийцах и психопатах и считаю, что наследственность играет весьма большую роль. Мама говорила, что я грешен и мой грех не замолить в церкви. Я только зря исповедуюсь, потому что за каждый совершенный мной грех гореть в геенне огненной. Самый страшный уже невозможно простить: еще будучи младенцем, я совершил братоубийство, ну да это вы знаете, потому неважно, что я совершил бы дальше и как бы каялся. Все бесполезно. Меня ждет страшный исход.

Проблема в том, что это пугало меня только первые семнадцать лет. Затем мне стало все равно.