Она даже не знает, где он живет. Хэл написал подставной адрес. Но если она заявит в полицию, они, наверное, разберутся, что к чему. Конни спрятала лицо в ладонях и сжалась, словно пытаясь исчезнуть. Как она на него заявит? Она навсегда потеряет его. Майкл Бублеˊ бархатно пел:

Знаешь, я всегда буду твоим слугой,

Пока я жив, до самой могилы.

Но, о детка, верни мне ее,

Принеси эту сладкую любовь в мой дом…

Знаешь, я пытался обращаться с тобой хорошо,

Но тебя не было дома всю ночь.

Боже, я прощаю тебя, только верни мне ее,

Просто принеси свою любовь в мой дом, да… [3]

Так поехать в полицию? Его арестуют, и это будет единственно правильным выбором. Но что после? Вдруг Гвенет оболгала сына? Вдруг Хэл ни в чем не виновен? Она могла все выдумать. То, что она творила с ним, пока он был ребенком, и позже… Может, она настолько ненавидит Хэла, что желает упечь его за решетку в наказание за то, что он родился от насильника? Конни молча затрясла головой, из глаз потекли слезы. Никогда прежде она не чувствовала себя такой разбитой, даже когда умерла мама. Здесь была не смерть: здесь было другое, не менее ужасное. Нет, она не пошла бы к копам ни за что, не разобравшись во всем досконально. Тогда как быть? Попросить ребят съехать? На всякий случай отменить вечеринку? Кому ей верить – своим чувствам к Хэлу или его матери, от которой у Конни бежал холодок по коже?

Да, это единственный выход. Нужно все отменить, нужно выгнать их. И кто знает, быть может, ей удастся предотвратить трагедию, если Гвенет Оуэн не солгала. А там, когда Хэл придет… если он придет – она признается, что была у его матери. Вместе они попытаются во всем разобраться. В конечном счете что есть у Конни на руках? Слова старухи, которую она видела впервые в жизни, и страшный рассказ о том, как она истязала собственного ненавистного сына. Конни отняла руки от лица и утерла мокрые глаза салфеткой из металлической квадратной подставки. Даже если Хэл придет к ней в дом, они останутся наедине – никого не будет, никто не пострадает. Если все это правда и он решит убить ее…

Конни вспомнила фотоснимки всех пропавших женщин.

– Он насиловал их перед смертью, потому что возбуждался от удушья, – сказала Гвенет. – Боже, что он творил. Они были для него не людьми, а куском мяса. Даже его отец не был так жесток.

Что бы ни случилось, Конни знала одно: она не сбежит. Она сомневалась в своем решении и страшилась его. Попыталась припомнить, положила ли в свой чемодан газовый баллончик или оставила его в общежитии, – хотя понимала, это смешно, что она сделает с баллончиком против Хэла, если бы он взаправду оказался убийцей? Как бы там ни было, она должна поговорить с Хэлом, ведь другого выхода нет. Она не может потерять еще и его.

Сначала мать.

Потом бабушку.

Затем – отца.

– Только не Хэл, – прошептала Конни и скривила лицо, стараясь не расплакаться. – Боже, ну пожалуйста. Пусть старуха сошла с ума. Пусть она правда сойдет…

Она была так одинока, что ее разрывало на части. Друзьям она не верила, семья ее предала. И если бросил бы еще Хэл, она не стала бы держаться ни за что на этом свете. * * *

Путь домой занял много времени, она вернулась после одиннадцати, разбитая и усталая. Она не помнила, где бродила, оставив машину за поворотом на соседней улице, но стоило положить ключи на полочку, как Стейси-Энн закричала с порога, не успела Конни толком войти:

– Стоп-стоп-стоп, закрой глаза!

– Стейси, – голос Конни был сух и бесцветен. Она даже не хотела притворяться. – Честное слово, нет настроения…

– Ладно, мисс злюка, это меня мало волнует, – отрезала подруга и набросила на глаза Конни тонкую полоску шарфика. Кажется, шарфик принадлежал Оливии. – Ну-ка заткнись и иди за мной.

Конни не хотела обижать ее. Проглотив еще и это, она побрела следом за Стейси и почти сразу учуяла запах алкоголя.

– Вы что, пили? – хмуро спросила она.

Стейси хихикнула:

– Самую малость. А ты думала, у нас тут шахматный клуб?

Судя по шумным голосам в гостиной, это была далеко не малость. Наконец Стейси остановилась и развязала Конни глаза:

– Ну что, детка, та-дам!