– Мне кажется, его не интересует перепихон с мумиями вроде нее.

Сюзан заливисто рассмеялась, однако на губах Шарлиз улыбка слегка погасла, а руки вспотели: она вспомнила, каким взглядом мистер Мальяно обжег ее, показавшуюся в окне, утром, и ей расхотелось об этом шутить.

Вдруг кто-то окликнул обеих издали. Шарлиз и Сюзан приставили ладони козырьками к глазам, прикрываясь от солнца и всматриваясь в бегущего навстречу человека. Это был Джеймс Дуглас, плотный, коренастый парень на год младше них, вспотевший в форменной рубашке так, что пятна кругами некрасиво желтели под мышками и возле воротника.

– Черт, вы чего? – досадливо крикнул он. – Разбрелись, что козы… Уже десять часов. Всех собирают в столовой!

– Ну вот, стоило вспомнить, – поджала губы Сюзан. – Хорошо-хорошо, давай, хомячок, катись назад.

– Что ты сказала?

Джейми не мешало бы похудеть, это правда – над ремнем и поясом темно-серых брюк уже нависал живот, – но сам Джейми был всегда остроумным, добродушным и сердечным. И только дурак не знал, что он засматривался на Сюзан, а та словно нарочно или обижала его, или подначивала.

Шарлиз пихнула ее в бок:

– Она мелет какую-то чушь, Джем. Спасибо. Мы сейчас подойдем.

Он покачал головой, развернулся и побрел назад. Сюзан ехидно проследила за ним и издевательски помахала рукой, когда он мельком взглянул на нее через плечо.

– Ну чего ты так с ним?

– Ничего, – дернула плечом Сюзан. – Только не надо на меня так смотреть, Чарли. Ты не мать Тереза и не святая, чтобы защищать сирых и убогих вроде Дугласа.

– Я и не думала. Но и он не сирый и не убогий, и не кретин вроде Джоны[3] Харриса, который вечно ко всем пристает. Он парень из наших, так что, может, ты хотя бы перестанешь его задирать.

– Зачем? – рассудила Сюзан, и обе, взявшись под руки, медленно побрели по лугу, залитому жарким, горячечным сентябрьским солнцем. – Если мне это нравится.

* * *

Донни Мальяно выкурил вторую за утро сигарету. Он курил всегда только «Карелиас и сыновья» в мягкой голубой пачке, иногда – если нервничал – брал темно-желтые «Супериор Виргиния» тоже этой марки. Там был греческий табак, их курил еще отец Донни в тридцатых, он и пристрастил к ним сына. Витале пытался перевести Донни на японские «Трежурер», но тот скептически смотрел на него и говорил, что consigliori[4] – это советник и помощник, а не курица на побегушках у взрослого сицилийца.

Презабавно, что сам Донни был сицилиец только наполовину, по отцу. Мать его – американо-мексиканка, искони жившая здесь с тех пор, как одни ее предки переплыли океан и обосновались в нынешнем штате Нью-Йорк, а другие покинули Мексику, – очаровала будущего супруга кошачье-красивой улыбкой. Она была искренней, веселой, искристой, как шампанское, и он, жесткий и недоверчивый человек, вдруг вверил ей сердце не раздумывая. Он не обманулся; она любила его до последнего вздоха. Таких женщин он никогда не встречал.

Отца Донни Мальяно звали Тито. Он был младшим сыном в семье Канцоне. Еще ребенком его увезли с Сицилии вместе с кузеном; впоследствии, выросши, в Штатах они сколотили большой семейный бизнес, частично легальный: контролировали сначала поставки рыбы и морепродуктов, затем подключили к этому производство оливкового масла и строительный бизнес – уже после Второй мировой. Отчего же они бежали с Сицилии еще детьми? И Тито, и Даниэль Канцоне покинули приморский городок Пьяна-дель-Альбанези, когда в двадцать четвертом по распоряжению Муссолини на его берега высадился «железный префект» Чезаре Мори, которому дуче дал добро на искоренение мафиозных структур любым образом.

Когда Муссолини прибыл на Сицилию, префект с волнением спросил у местного мафиозного дона, которого люди слушались лучше политиков – у дона Чиччо, – может ли тот обеспечить для дуче абсолютную защиту: дон Чиччо убедил его, что с головы Муссолини не упадет ни один волос. Вот только, завидев колонну из полицейских мотоциклистов, сопровождающих автомобиль Муссолини, дон Чиччо грубо отослал их, проговорившись, что на его-то земле с дуче ничего не случится и poliziotto[5] здесь ни к чему, – тем самым он подписал себе приговор, ведь это значило, что вся Сицилия была у таких, как он, под ногтем, и официальная власть плясала под дудку мафии.

Взбешенный Муссолини велел раскатать мафию в ничто. Мафия была огромной силой, но машина властного аппарата включилась на полную. И когда в дом Канцоне, где глава семьи служил силовиком у дона Чиччо, пришли с обысками и подстрелили сразу двух человек безо всяких разборок, мать и тетки вывели через задний ход, через апельсиновые сады, девятилетнего Тито и четырнадцатилетнего Даниэля и первым делом побежали с ними на базар, чтобы там, между прилавками, дурно пахнущими подтухшей к послеобеденному времени рыбой, договориться с турком-перевозчиком и переправить мальчиков в Штаты к родному дяде Тито, Сильване Мальяно.