Шарлиз вжала шею в плечи и юркнула куда положено, в первый ряд, быстро обежав сокурсников. За спиной мадам Коэн она увидела еще один «Мерседес» и взмолилась, чтобы никто не появился оттуда прямо сейчас.

– Доброго утра, мадам ректор, – сказали где-то позади, и Шарлиз услышала за спиной дробное постукивание каблуков по террасным плитам.

Так звонко звучат только подошвы обтянутых тонкой кожей дорогих мужских ботинок, какие носят под не менее дорогие костюмы, сшитые на заказ.

– Простите мне это внезапное вторжение. Я хотел приехать без помпы, – продолжил человек и подошел к Коэн. – Но вы, судя по всему, приготовились лучше меня.

Она расплылась в улыбке и подала ему руку: он ее деликатно пожал, накрыв сухую белую ладонь своей, загорелой и большой. На длинных пальцах блеснуло несколько золотых колец. На мизинце был золотой же аккуратный перстень.

Шарлиз покосилась на него и обмерла. Это был он, тот человек с сигаретой. Сейчас он стоял в окружении преподавателей и своих сопровождающих, возможно охраны, – как среди черного облака. Сам он носил темно-коричневый, идеально по фигуре костюм-двойку, белую рубашку с острым небольшим воротничком. Цвет этот немного смягчал хищный оттенок его волос и массивную линию челюсти, скул и подбородка.

Из третьего «Мерседеса» вышел и поднялся на террасу мужчина в бежевом костюме, с шапкой светлых кудрей, старательно зализанных назад, но все равно идущих волнами по затылку: он был помоложе прибывшего важного гостя, притом существенно, лет этак на двадцать, но держался очень ровно и достойно. Первому же Шарлиз легко дала бы сорок пять или больше.

«Он видел меня полуголой, – в ужасе подумала Шарлиз. – Боже. Ужас. Только бы ничего не сказал грымзе Коэн».

Мадам по-птичьи суетливо коснулась его плеча, рассыпалась в улыбках, затем повернулась к студентам. Кое-кто из журналистов уже потянулся на террасу, но мужчина в бежевом подошел к ним и встал так, что пройти мимо него было невозможно. Еще двое в костюмах, с непроницаемыми лоснящимися лицами остановились рядом и были что стена: они отводили фотокамеры руками и качали головами.

Нет, снимать нельзя.

Потом бежевый костюм что-то тихо сказал. Репортеры замялись. На их лицах проявилось разочарование: увы, Шарлиз этого не видела – она не смела даже глаз в сторону скосить и смотрела куда-то сквозь мадам и немолодого гостя, думая только о том, как по спине между лопаток стекает капелька пота и щекочет кожу, скользя под лямкой бюстгальтера.

Наконец и Коэн и гость наговорились. Он пожал еще раз ее тонкое запястье, и Шарлиз подумала, что он запросто мог бы переломить его в жесткой хватке – отчего-то это вызвало неприятную дрожь, как и короткий взгляд на его рубашку с расстегнутым воротником.

«Это точно не политик из Демократической партии», – машинально подумала Шарлиз.

Мадам Коэн откашлялась. Небольшой шум на террасе вторил ей – это журналисты стремились прорваться в двери, но им оказывали холодное сопротивление. Наконец мужчины в черном закрыли двери, а бежевый костюм спокойно, даже почти незаметно подошел к своим. Кэрол Коэн не сделала ни секундной заминки, заметив, что заранее приглашенных репортеров таки отсекли: пусть мистер Херш будет недоволен, что из этого приезда не выйдет нормальной статьи, но их гость категорически против снимков.

Недавно газетчики и так всколыхнули общественность новой скабрезной статьей про него, а им только дай повод опорочить доброе имя.

– Мы, профессора и студенты благотворительного колледжа имени Милтона Херша, несказанно рады всякий раз приветствовать на этих ступенях людей с большими сердцами, готовых безвозмездно помогать нашему делу. Вы делаете так, чтобы наш пансион процветал, а сотни одаренных студентов покидали его стены и работали на благо общества. На благо Америки, – громко, торжественно сказала мадам Коэн.

Гость стоял возле нее, с праздной полуулыбкой глядя куда-то вперед и сквозь толпу. Мало-мальски искушенный знаток эмоций понял бы, что его гладкое лицо со здоровым румянцем, лицо абсолютно здорового крепкого мужчины, возрастом перешагнувшего молодость и оказавшегося за порогом зрелости, не выражало ровным счетом ничего и было похоже скорее на закрытую дверь под глазком камер наблюдения. Крутого изгиба губы были все еще чувственными, словно бы совсем молодыми, а в уголках рта, в глубоких складках, пряталась усмешка. Глаза светлого цвета – какого, было трудно разобрать в такую солнечную погоду – смотрели из-под складок нависших перламутрово-загорелых век так тяжело, что по одному только взгляду была ясна непростая натура гостя. Левый глаз был прищурен сильнее правого, а яркие густые ресницы делали глаза четко очерченными темным цветом. Широкий подбородок с влажной от пота ямкой природа мягко скруглила; очень короткая стрижка облегала правильной формы красивый череп, открывая немного оттопыренные уши и мощную шею с заметно выступающим маленьким кадыком.