Донни знал все это про себя, много от кого слышал и никогда не обманывался в том, кем был. Это было гарантией его успеха.

В этом году, одиннадцатого января, ему исполнилось пятьдесят. За его плечами было четыре брака. Единожды он остался вдовцом. Две его бывших супруги, оставшиеся с ним в большой дружбе – Фабия и Кэтрин, – не проклинали Донни, а по-прежнему ценили за то, что он устроил им приятную, комфортную жизнь и следил за своими детьми со всей отцовской нежностью, на которую был способен, и был к ним добр и заботлив.

Моника, его третья жена, в отличие от них только терпела Донни, потому что он забрал у нее, как она думала, Коди – ее единственного сына, отраду глаз, любимца, и ввел в семью. Ей плевать было, что Коди, жестокий и мрачный молодой мужчина, от которого шарахались даже шлюхи, купленные за хорошие деньги, сам жаждал этого и что единственной его радостью была работа на улицах Чикаго в силовой структуре отца. Донни никогда не отказывал в протекции своим детям. Те, кто хотел стать частью клана Мальяно, становился ею, а те, кто предпочитал прикасаться к золотому тельцу, но не марать руки так сильно, как отец, получали престижные профессии и помогали только по мере возможностей, но не преступая закон.

В то утро, когда Донни приехал в колледж Херша, куда он отстегивал из своего кармана более половины миллиона каждый год, его дочь Рита в Чикаго отправилась на первое УЗИ. Там, на мониторе современного компьютера, ей должны были показать первенца и сообщить, все ли с ним в порядке, хорошо ли он развивается согласно сроку и какого он пола. Переносной телефон был всегда в кармане Витале, консильере Донни Мальяно, и в нужную минуту, знал Донни, телефон этот зазвонит, и дочь расскажет отцу, как все прошло. Что бы ни случилось в ту минуту, с кем бы он ни был, какие вопросы ни решал, он ответит на звонок, ласково поговорит с Ритой, ободрит ее парой добрых отцовских слов и посочувствует, что не был рядом в этот день. Он знал: муж у Риты ни к черту, сосунок и размазня, он законник – трудится в коллегии адвокатов города Чикаго и делает вид, что все там не куплено Донни Мальяно. С тестем он (Карл Вудхаус, кудрявый и бледный еврей – где только дочь его отыскала?) был всегда холодно-вежлив. Тот не отставал от зятя, но всегда умел подколоть его острой шуткой или намеком, что Карл работает фактически на него, Мальяно, отчего первый бесился. Донни знал, что Карл трудится у себя в коллегии, в душном кабинете, в адвокатской конторе под каблуком грубого начальника, с которым Донни был на «ты» и давал прикурить от своей сигареты, и что Карл из честолюбия и вредности не поехал с Ритой в больницу.

Вот это баранье упрямство насолить тестю было для Донни сродни непробиваемой тупости, и его бесило, что Рита осталась в кабинете доктора совершенно одна, хотя она уверяла, что это неправда и с ней пошла подруга.

– Может, подруга заделала тебе своей штучкой этого мальца в животе, мм? – спросил Донни накануне, зажав между зубами сигарету, но Рита только вздохнула в трубке.

Она-то знала, что папа не сделает ничего дурного, пока она не пожалуется ему. И жаловаться не собиралась, потому что знала также: стоит Донни щелкнуть пальцами, и Карл просто пропадет куда-нибудь, как дядя Терри.

Каждый год в Штатах пропадает столько людей, господи боже.

– Рита не звонила? – спросил Донни у Витале Россо.

Тот покачал головой и стряхнул со своей сигареты пепел. Донни дернул щекой.

– Ладно. Подождем. Только ты не сбрасывай звонок, если она будет…

– Босс, когда это было, чтоб я не ответил Рите? – ухмыльнулся Витале.

Он был молод, всего-то тридцать четыре, и любил Риту – Донни это знал. Сколько взглядов своего консильере он замечал, сколько невысказанных слов. Он ничего не сказал Витале, напившемуся вусмерть, когда Рита выходила замуж за Карло. Только похлопал его по спине и прикончил с ним бутылку кьянти на террасе, пока молодожены кружились в первом танце. Он знал, что Витале слишком дорожил своей службой у него и что одновременно быть консильере и зятем собственного дона невозможно.

– Сейчас у нас завтрак, потом – экскурсия по территории: вам будут показывать, что в пансионе сделали на деньги благотворителей.

– Замечательно, – сухо сказал Донни. Ему дела до этого не было. Он стоял у каменных перил террасы, положив на них локти, и курил. Дым оплел седым облаком его загорелое лицо. – Надеюсь, в этот раз меня не попросят подписать чью-нибудь клюшку для гольфа или вроде того.

– Они запланировали показать «Фауста», – намекнул Витале и улыбнулся.

Дон медленно повернул к нему голову; брови были вскинуты, во взгляде, всегда непроницаемом, тоже виднелась молчаливая улыбка.

– Как хорошо они подготовились, – холодно заметил Донни. – Лучше бы готовились похуже. Скажи это Коэн, пусть в следующий раз не усердствует настолько.

– Можно будет послать сюда Пола или Анжело вместо вас, босс.

– О да.