Тамлин сидел, привалившись к спинке стула. Его плечи оставались напряженными, а губы – поджатыми. Вот уже несколько дней его не вызывали на границу и он не возвращался, покрытый чужой кровью, как случилось перед Ночью огня… Мне вспомнилась его искренняя скорбь по искалеченному фэйри со Двора лета, у которого он даже не успел спросить имени. Я не знала, сколько горя и скорби скопилось в его душе. Скорби по унесенным проклятой болезнью и погибшим в нескончаемых пограничных столкновениях. Тамлин не хотел становиться верховным правителем и не готовился унаследовать титул. Но жизнь вынудила его нести и этот груз. И Тамлин справлялся, как умел.

– Идем, – сказала я, вставая со стула и протягивая ему руку.

Его мозолистые пальцы сплелись с моими.

– У меня для тебя кое-что есть.

– Для меня, – повторил он, но встал.

Мы вышли из столовой. Я хотела отпустить его руку, но Тамлин не разжал пальцев. От неожиданности я прибавила шагу, словно могла обогнать свое бешено стучащее сердце. Я, обычная смертная девчонка, вела бессмертного фэйца по коридорам его дома, и мы шли в мою «живописную комнату». Возле двери Тамлин выпустил мою руку. Я полезла за ключом. Как уже бывало, после тепла его ладони воздух казался мне холодным.

– Я знал, что ты просила у Асиллы ключ, но никак не думал, что и в самом деле запираешь дверь.

Я мельком оглянулась на него и толкнула дверь.

– Здесь слишком много любопытных глаз. Мне не хотелось, чтобы ты или Ласэн заходили сюда раньше времени. А теперь я готова.

В комнате было темно. Я выразительно кашлянула. Это была бессловесная просьба к нему: зажечь свечи силой магии. Тамлину понадобилось больше времени, чем прежде. Наверное, он растратил силы на укорачивание стола, но не хотел признаваться. Суриель говорил, что верховные правители сами являются силой, и тем не менее… я чувствовала какую-то беду, случившуюся с магической силой Тамлина. Она словно уменьшилась за эти месяцы.

Постепенно зажглись все свечи. Отодвинув тревоги, я подошла к мольберту и картине, которая там стояла. Я надеялась, что Тамлин не заметит моих работ, прислоненных к стене, и не вздумает их переворачивать и смотреть.

Он оглядывал мою «живописную комнату».

– Я знаю: картины… странные, – пробормотала я.

У меня снова взмокли ладони, и я убрала руки за спину.

– Они не идут ни в какое сравнение с работами из твоей галереи. Но…

Я остановилась перед мольбертом. Изображенное там не было натюрмортом, написанным по памяти. Мысленно я называла это… вольным пересказом увиденного.

– Мне хотелось показать тебе эту вещь.

Я указала на холст, полный пятен и полос зеленого, золотистого, серебристого и голубого цветов.

– Это мой подарок тебе. За все, что ты сделал.

У меня вспыхнули щеки, шея и уши. Тамлин молча подошел к мольберту.

– Это роща… и пруд с водой из звездного света, – торопливо пояснила я.

– Я знаю, что там изображено, – пробормотал он, внимательно разглядывая мое произведение.

Я отошла. Смотреть на его разглядывание было невыносимо. Зря я привела его сюда. Выпила за обедом лишнего и осмелела. Да еще и платье напялила. Опять поразила его своей глупостью.

Тамлин целую вечность простоял перед мольбертом и вдруг отошел к стене, нагнулся и перевернул прислоненный холст.

Мои кишки завязались узлом. Это оказался туманный пейзаж, где не было ничего, кроме снега и заснеженных деревьев. Если для меня пейзаж что-то значил, для остальных он оставался мазней. Напрасно я не спрятала все эти «шедевры» раньше, чем позвала Тамлина. Я открыла рот, приготовившись объяснить, как вдруг Тамлин заговорил:

– Это лес, в котором ты когда-то охотилась.

Он подошел ближе, глядя на унылое пространство, состоявшее из белых, серых, коричневых и черных оттенков.

– Это не только лес. Такой была твоя жизнь.

Его слова слишком ошеломили и, чего скрывать, задели меня. Я промолчала. Тамлин отвернул следующий холст… Темнота, очертания чего-то темно-коричневого, из которого словно выдавливаются узкие ярко-красные и оранжевые полосы.

– А это – твоя хижина по вечерам.

Я хотела подойти к нему, попросить, чтобы он посмотрел на другие работы, на те, что я не стала скрывать, но не успела. Тамлин уже разглядывал третью картину. Крепкая, загорелая мужская рука на фоне сена. Пальцы сжаты в кулак, а между ними – золотисто-каштановые пряди. Мои волосы.

– Парень из твоей деревни.

Тамлин разглядывал картину и тихо рычал. Потом отошел на пару шагов и прищурился.

– С ним ты иногда предавалась близости. Единственный, кто хоть немного выделялся среди беспросветных тупиц, окружавших тебя.

Никак у Тамлина… взыграла ревность?

– Свидания с ним были единственной отдушиной.

Я не собиралась оправдываться из-за Икаса, особенно если вспомнить недавний Великий Ритуал. Я же ему ничего не сказала. Но если он вздумает ревновать меня к Икасу…

Должно быть, Тамлин догадался о моих мыслях. Он немного постоял, словно успокаиваясь, затем отвернул четвертый холст… Силуэты высоких людей. Кровь, капающая с кулаков и палок, занесенных над головами. На полу – скрюченная фигура. Лужа крови. Одна нога неестественно вывернута.

Тамлин выругался.