Глаза Эравана вспыхнули, как горячие угли. И Ирэн снова раскрыла их силу.

Эраван ничего не мог сделать. Ничего против этой необузданной магии, объединяющейся с Ирэн, вплетающейся в эту мировую силу.

Весь город, равнина, стали ослепительно яркими. Таким яркими, что Элида и Лисандра прикрыли глаза. Даже Дорин закрыл их.

Но Ирэн увидела это тогда. Что лежало в основе Эравана.

Извращенное, ненавистное существо внутри. Старое и кипящее, бледное как смерть. Бледное от вечности во тьме, такой полной, что никогда не видело солнечного света.

Никогда не видело ее света, который теперь ошпарил его белоснежную древнюю плоть.

Эраван корчился, искажаясь внутри.

— Такой жалкий, — сказала Ирэн.

Золотые глаза вспыхнули, полные ярости и ненависти.

Но Ирэн только улыбнулась, вызывая прекрасное лицо ее матери в памяти ради сердца. Показывая это ему.

Желая, чтобы он знал, как выглядела мать Элиды, она могла бы показать ему и Маурину Лочан.

Две женщины, которых он убил, прямо или косвенно, и никогда не задумывался об этом.

Две матери, чья любовь к своим дочерям и надежда на лучший мир превзошли все силы, которые мог бы иметь Эраван. Сильнее, чем любой Ключ.

И именно с изображением ее матери, все еще сияющей перед ним, показывающей ему ту ошибку, которую он никогда не знал, что сделал, Ирэн сжала пальцы в кулак.

Эраван закричал.

Пальцы Ирэн сжались крепче, и она почувствовала, как ее физическая рука делает то же самое. Чувствовала, как ее ногти врезаются в ее ладонь.

Она не слушала просьб Эравана. Его угроз.

Она только сжимала кулак. Все больше и больше.

Пока он не стал ничем иным, как темным пламенем внутри.

Пока она не сжала свой кулак, в последний раз, и это темное пламя погасло.

У Ирэн было чувство падения, погружения в себя. И она действительно падала, в пушистое тело Лисандры, ее рука соскользнула с руки Дорина.

Дорин бросился к ней, чтобы возобновить контакт, но в этом не было необходимости.

Не нужно ни его силы, ни силы Ирэн.

Не тогда, когда Эраван, его золотые глаза открылись и не видели, когда смотрели на ночное небо над головой, нависающее над камнями балкона.

Не тогда, когда его кожа стала серой, а затем начала увядать, разлагаться.

Жизнь гнила изнутри.

— Сожги это, — прошипела Ирэн, положив руку на живот. Пульс радости, искра света, послала ответ.

Дорин не колебался. Пламя слетело с его пальцев, пожирая разлагающееся тело перед ними.

Оно было ненужно.

Еще до того, как они начали превращать его одежду в пепел, Эраван растворился. Обвисшая плоть и ломкие кости.

Дорин все равно сжег его.

Они молча смотрели, как король Валгов превратился в пепел.

Зимний ветер пронесся над балконом башни и унес его далеко-далеко.

Глава 114, часть 1

Она была мертва.

Аэлина была мертва.

Ее безжизненное тело было прибито к воротам в Оринф, ее волосы оторваны до скальпа.

Рован стоял на коленях перед воротами, мимо него шли армии Мората. Это было не по-настоящему. Не может быть. И все же солнце согревало его лицо. Запах смерти заполнил его нос.

Он стиснул зубы, желая убежать от этого места. От этого бодрствующего кошмара.

Но он не дрогнул.

Рука легонько коснулась его плеча.

— Ты сам навлек это на себя, понимаешь, — сказал пронзительный женский голос.

Он знал этот голос. Никогда не забывал это.

Лирия.

Она стояла позади него, вглядываясь в Аэлину. Одетая в темные доспехи Маэвы, ее каштановые волосы заплетены назад от ее нежного, прекрасного лица.

— Полагаю, ты также навлек это на нее, — размышляла его мэйт — его ложный мэйт.

Мертва. Лирия была мертва, а Аэлина была единственной, кто должна была выжить.

— Ты выберешь ее вместо меня? — спросила Лирия, смотря на него карими глазами. — Ты стал таким мужчиной?

Он не мог найти ни одного слова, ничего, чтобы объяснить, извиниться.

Аэлина была мертва

Он не мог дышать. Не хотел.

…

Коннэлл ухмылялся ему.

— Все, что случилось со мной, произошло из-за тебя.

Стоя на коленях на той веранде в Доранелле, во дворце, который он надеялся больше никогда не увидеть, Фенрис боролся с желчью, которая поднималась у него в горле.

— Мне жаль.

— Извини, но не мог бы ты это изменить? Был ли я жертвой, которую ты был готов принести, чтобы получить то, что ты хотел?