Он снова притянул меня к себе, не дождавшись ответа. Биение его сердца было похоже на тиканье часов, отсчитывающих минуты до возвращения в реальность… и до момента, когда я пойму, сказал ли он правду.

Гримерка была привычной для меня клеткой из неуверенности в себе и отчаяния. Я уставилась на свое отражение в зеркале, еле сдерживая слезы, которые грозили пролиться из моих карих глаз. Руки дрожали.

Зачем я согласилась на это?

Перед глазами сразу же появилось лицо Уолкера.

Не то чтобы я заранее знала, что он проведет со мной эти выходные.

Комната казалась ужасно маленькой, будто стены смыкались вокруг меня. Разум лихорадочно работал, и вдруг меня захлестнуло оно, ужасное желание.

Одна таблетка, и я смогу выйти на сцену, не чувствуя абсолютно ничего.

Одна таблетка, и я смогу сделать вид перед всей этой толпой, что со мной все в порядке.

Что мне все это нравится. Одна таблетка.

Я зажмурилась и сосчитала до десяти. А затем снова сосчитала. Снова и снова, пока не почувствовала, что жажда отступила.

Хотя бы немного.

Настолько, чтобы можно было отказаться от приема таблетки.

Черт, я рада, что Уолкер сейчас не здесь, и он не видит меня такой. Дверь открылась, и мне не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кто пришел.

Они с Марко всегда просто врывались в комнату – никто больше так не делал.

Все пространство тут же заполнили ядовитые пары самодовольства. Джолетт.

Одного ее присутствия было достаточно для того, чтобы кровь застыла в жилах. На ее лице играла кровожадная улыбка, от которой у меня по коже побежали мурашки.

– Постарайся не опозориться на сцене, – сказала она вкрадчиво, голос сочился сарказмом и ядом. – Ты много сделала и, кто знает, может быть, публика простит тебя за то, что ты вела себя как жалкое подобие человека.

Я не ответила.

Слова резали меня по живому, как и всегда, но я не собиралась показывать ей свою слабость. Она была настоящим вампиром, который высосал всю мою любовь к творчеству и пению. Она пила мою страсть к музыке, пока она не иссякла. Тогда я сломалась. Я не знала, наступит ли когда-нибудь момент, когда она не сможет причинить мне боль, когда маленькая девочка внутри меня – та, что все еще надеялась, что достойна чьей-то любви, – перестанет искать материнского одобрения.

Но, может быть, я чувствовала себя немного сильнее после выходных в объятиях Уолкера, впечатавшего себе в память каждую впадинку и все изгибы моего тела. Потому что на этот раз я смогла сохранить совершенно безразличное выражение лица.

После минуты неловкого молчания, когда она просто стояла в дверях, ожидая, что я сломаюсь… Джолетт наконец издала звук вроде «хмф» и вышла, не сказав больше ни слова.

Как только дверь за ней захлопнулась, я выдохнула и нависла над туалетным столиком, пытаясь сдержать рвотные позывы. У меня закружилась голова от переполняющих эмоций и воспоминаний, которые она смогла вызвать всего несколькими словами. Тряхнув головой, я наконец выпрямилась, снова нанесла красную помаду, словно боевой раскрас, способный превратить меня в кого-то другого.

Я посмотрела в зеркало, и заставила себя стать Оливией Дарлинг.

Как бы я ее ни ненавидела.

Когда вышла на сцену, почувствовала себя не в своей тарелке. Свет был слишком ярким, толпа – слишком громкой. Их энергия опустошала меня подобно суккубу, высасывающему жизненные силы. Такую публику, как уже признавалась Уолкеру, я ненавидела. Они только забирали, не отдавая ничего взамен.

Никто из группы, с которой я сегодня выступала, не был мне знаком. Моя старая команда, очевидно, ушла. Было бы странно просить их остаться, учитывая, что я сказала, что никогда не буду выступать, пока нахожусь под опекой.

Слова, когда-то сказанные мной, заставили сейчас почувствовать себя лгуньей. Я натянула улыбку и посмотрела на толпу кричащих фанатов.

Сделав глубокий вдох, я попыталась сформулировать какую-нибудь мысль и вернуть себе самообладание.

– Всем привет. Вы как? Меня зовут Оливия. И сегодня вечером я спою для вас несколько песен, – сказала я в микрофон. Эту фразу мне приходилось говорить множество раз, но никогда она не казалась настолько неправильной.

Даже с мониторами в ушах я еле услышала вступительные аккорды – толпа очень громко кричала. Чуть не пропустив начало куплета, я с большим усилием заставила себя петь. Меня сбивало то, что, казалось, слова песни не принадлежали мне. Случившееся за последние годы пыталось уничтожить тот факт, что эти слова исходили из глубины моей души.

Что эти слова отражали меня.

Я хотела найти Уолкера в толпе. Хотела узнать, что он думает об этой версии меня, о той девушке, в которую, как он сказал, влюбился. Понимает ли боль, которой сочатся мои слова? Ту боль, которая разрывает мою кожу, словно лезвие.