Прошла неделя с момента моей выписки из больницы. Рен отпустили на следующий день после того, как нас привезли, а меня продержали несколько дней для наблюдения. Оказалось, нож задел кишечник, так что потребовалась операция. Врачи использовали кучу медицинских терминов, которые я не совсем понял, но если коротко — я полностью восстановлюсь.

Если не считать синяков на животе, шрама от операции и сотрясения мозга от удара по затылку — ну и знатной шишки — со мной всё в порядке. Головные боли постепенно проходят, и тренер сказал, что после праздников меня допустят к игре.

С тех пор, как мы узнали, что отец Рен мёртв... Не знаю. Наверное, я боролся с собственным чувством вины и пытался защитить Рен от ее же мыслей. В конце концов, это наши действия привели к его смерти.

— Прекрати, — шепчет Рен, касаясь моего лица. — Вернись ко мне.

Я моргаю.

— У тебя снова был этот потерянный взгляд.

Я поворачиваю голову и целую её ладонь.

— Просто хочу, чтобы всё было хорошо.

— Всё и так хорошо. Даже лучше, чем...

Я отмахиваюсь.

— Иди, осмотрись.

Она качает головой и отступает назад, долго смотрит на меня, а потом уходит осматривать дом.

Я медленно выдыхаю. На следующей неделе будут промежуточные экзамены, а затем долгие выходные в честь Дня благодарения. После них останется всего пара недель до зимних каникул. Не знаю, как она, но я готов на пару недель выбраться из Шэдоу Вэлли.

— Как мы будем это оплачивать? — наконец спрашивает Рен, возвращаясь ко мне. — То есть... не пойми меня неправильно, мне нравится. Но разве он не слишком большой для нас?

Я пожимаю плечами.

— Нам нужно место, чтобы Эван мог приходить на ужин. И если его родители захотят приехать, им будет где остановиться. Лучше здесь, чем в хоккейном доме. К тому же, я хочу место только для нас. Для тебя.

Она быстро моргает.

— О.

В горле образуется ком.

— Детка, — шепчу я. — У тебя никогда не было своего дома. Был дом отца, потом — семьи Митчеллов. Даже хоккейный дом, при всей моей любви к ребятам, не был по-настоящему нашим. А этот дом — весь твой. И я хочу, чтобы ты почувствовала это.

С небольшой подсказкой от Эвана. Но он был прав.

И когда я вижу, как она снова осматривается — на этот раз более внимательно, — сердце начинает стучать чаще.

— Наше место, — повторяет она.

— Именно.

И вот теперь я вижу настоящую улыбку. Темнота, что всё это время висела над ней, словно рассеивается. Она бросается мне на шею, я машинально ловлю её и кружу в воздухе, не сдерживая смех.

— Спасибо, — шепчет она мне на ухо. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Я несу её через гостиную на кухню и сажаю на край стола. Пальцы скользят вдоль её талии к поясу леггинсов. — Позволь мне показать, как сильно…

РЕН

Я сижу на трибуне и жду его сообщения, как всегда.

Прошло уже более чем достаточно времени — пять лет, если быть точной — а у меня до сих пор сжимается желудок, когда дело доходит его сообщений в духе: «Одну шайбу забью для тебя, детка».

В последний раз, когда он пропустил такое сообщение, мой отец схватил его и держал в плену в грязном трейлере, оборудованном нарколабораторией.

Так что сказать, что я немного параною — это ничего не сказать.

Телефон вибрирует, и сердце бешено колотится.

Стоун: Одну шайбу забью для тебя, детка.

Я улыбаюсь и отправляю свой обычный ответ.

А позже забьешь и мне;)

Он не отвечает, но я знаю, что прямо сейчас он хитро ухмыляется.

У меня на лице тоже появляется озорная улыбка, и Элли толкает меня локтем в бок.

— Вы двое просто невыносимы. До сих пор.

Моя улыбка становится шире.

После выпуска мы с Элли пошли разными путями. Я поступила в магистратуру, чтобы продолжить заниматься любимой биохимией, а она сказала, что ей проще воткнуть себе карандаш в глаз, чем еще раз пойти учиться после бакалавриата.

Моя цель — стать ведущим химиком в разработке вакцин, и Стоун, как и вся наша семья с друзьями, поддерживает меня в этом.

Куда бы ни заводила Стоуна карьера в НХЛ, мы всегда находим способ оставаться постоянной величиной в жизни друг друга — чего у меня никогда не было до него.

— Вот и они, — говорит Элли.

Мы встаём, с достоинством демонстрируя цвета команды — золотой и черный.

Я аплодирую и кричу в поддержку Стоуна на протяжении всего первого периода. Он играет так, будто что-то его отвлекает, и каждый раз, когда его клюшка соскальзывает по льду, у меня сводит живот.

— Не понимаю, что с ним, — бормочу я.

Элли пытается придумать оправдания, но я почти не слушаю. И только ближе к концу второго периода, когда «Стражи» уже ведут, Стоуна отправляют на скамейку штрафников за то, что он сбил соперника с ног.

— Что с тобой происходит?! — кричу я, спускаясь по проходу, зная, что вот-вот будет перерыв.