Первым звуком, пробивающимся сквозь звон в ушах, становятся сирены. А затем его голос:

— Рен принадлежит нам.

Мой взгляд цепляется за блеск ножа в его руке — того самого, которым он раньше разрезал скотч. Почти как в замедленной съемке он вонзает его мне в живот.

Но боль приходит не сразу.

— Ты что творишь? — кричит кто-то. — Нам надо валить отсюда…

Керриган выдергивает нож из моего живота — и вот тогда боль пронзает меня. Он встает и убегает вместе с тем другим.

Я прижимаю ладонь к ране, шипя от боли, и перекатываюсь на четвереньки. Ползу к Рен — она лежит на боку, где упала.

Над домом вспыхивают синие и красные огни полицейских машин, за ними следуют пожарная машина и карета скорой помощи.

— Очнись, детка.

Мои руки дрожат слишком сильно. Я падаю на бок рядом с ней, притягивая её безвольное тело к себе.

Если она мертва... я не знаю, что сделаю.

Глаза наполняются слезами.

— Очнись, Рен.

Я не могу справиться с болью. Головной. От раны в животе. Я цепляюсь за её футболку... но не могу удержаться в сознании.

Всё болит.

Особенно голова, когда я слишком сильно пытаюсь сосредоточиться на назойливом писке на заднем фоне.

Я думаю о Стоуне.

Бип.

Я думаю об отце.

Бип.

Я думаю о Керригане и его отвратительных вдохах у моего затылка.

Бип.

Я думаю о формулах, которые рассчитала, и о том, что случилось после.

Я открываю глаза и быстро моргаю, пытаясь привыкнуть к ослепительной белизне больничной палаты. Глубокие вдохи не успокаивают лёгкие — они словно в агонии от беспокойства.

Всё будет хорошо.

— О! Ты очнулась. — Миловидная медсестра в синей униформе стремительно входит в палату.

Я щурюсь, пытаясь пытаясь понять, как я здесь оказалась.

Мой взгляд цепляется за капельницу у кровати, и я прослеживаю прозрачную трубку до сгиба в локте.

— Где... — Мой голос больше похож на скрип. — Где Стоун?

Боль царапает горло, и звук будто чужой.

Медсестра морщится, хотя её руки заняты заменой пакета с жидкостью, вливающейся мне в вену.

— Прости, милая. Я не могу сообщать информацию о пациентах, которые не являются членами твоей семьи.

Это абсурд.

Я хочу накричать на неё, умолять, объяснить, почему я заслуживаю знать, где Стоун и в порядке ли он. Но я слишком боюсь, что если заговорю громче, то почувствую вкус крови во рту.

— Он в порядке? — шепчу, отказываясь сдаваться.

Раздается стук в дверь, и я поднимаюсь, морщась от боли, пронизывающей череп.

— Можно нам минутку? — В палату входит мужчина с блестящим жетоном на груди и пистолетом на поясе.

Медсестра кивает, перед уходом проверяя капельницу. Её шёпот едва слышен, но я разбираю слова:

— Он в операционной.

Операционной?

Звук монитора учащается, и офицер тут же переводит взгляд на экран с моими показателями.

— Эй, все в порядке, — он пытается успокоить меня, опускаясь на единственный стул. — У тебя нет проблем.

Медсестра мягко похлопывает меня по ноге и спешит прочь. Офицер прочищает горло и без лишних предисловий переходит к делу — расспрашивает о последних часах.

Но я даже благодарна за это.

Чем быстрее он уйдёт, тем скорее я найду Стоуна.

— Рен Дэвис, — произносит он.

Я медленно киваю, зная, что любое резкое движение отзовётся адской болью в голове.

— Дочь Джесси Дэвиса.

Ненавижу, как это звучит.

— Думаю, мы уже восстановили общую картину произошедшего, но если я в чем-то ошибусь, поправь меня. Хорошо?

Я слабо киваю.

Он хмурится, проводя рукой по щетине на лице.

— Прежде чем Вы начнете, — хриплю я, — скажите... он мертв?

Его губы сжимаются — будто он не хочет отвечать. Я стискиваю зубы. Офицер не понимает главного: я хочу, чтобы Джесси Дэвис был мертв, даже если он мой отец.

Пока он жив и на свободе, я никогда не почувствую себя в безопасности.

— Твой отец мертв. Да.

Я выдыхаю, и мой пульс замедляется — мужчина замечает это.

— И ты освобождена от ответственности, поскольку это была самооборона. — Он делает паузу. — Это ведь была самооборона, верно? Не могу поверить, что ты добровольно пошла трейлер с теми мужчинами.

По моей щеке скатывается непрошеная слеза.

Всё будет хорошо.

— Он не оставил мне выбора.

У него был Стоун.

Я молчу до конца нашего разговора. Моё сознание где-то далеко. Я не прыгаю от радости, когда он сообщает, что дружки-наркоманы отца пойманы и арестованы, и не упоминаю о том, что Керриган — практически педофил, что мне известно не понаслышке.

Я просто хочу, чтобы он ушел.