– О ком ты думаешь, когда я называю тебя «детка»? – спрашиваю я, дыша ей в ухо. Мои пальцы скользят по ее волосам, спускаясь к шее, и я ощущаю биение ее пульса. Оно словно трепет крыльев колибри, и я наслаждаюсь тем, как быстро бьется ее сердце. – Скажи мне, пока я буду трахать твою сладкую попку, о ком ты думаешь, детка?

– О тебе.

– Хорошая девочка, – я целую ее в щеку.

Я продолжаю трахать ее, но это длится не долго. Ее стоны настолько возбуждают меня, что я не могу сдержаться. Я изливаюсь внутрь нее и остаюсь в ее попке до тех пор, пока мой член не теряет своей твердости.

Затем я выхожу из Уиллоу, медленно поправляю ее футболку и натягиваю легинсы обратно на бедра. Она выпрямляется и разворачивается, сразу же обхватывая мое лицо руками. Ее губы прижимаются к моим, и мое сердце замирает от восторга.

Я мог бы привыкнуть к тому, что Уиллоу сама проявляет инициативу. Потому что слишком долго ждал, когда она поцелует меня первой. Хотя сейчас мне кажется, что прошли целые месяцы. Я ощущаю ее язык на своих губах и открываю рот навстречу ее жадному, настойчивому поцелую.

– Если ты не будешь осторожна, я скоро буду готов к продолжению, – говорю я.

– Может быть, я просто хочу, чтобы ты испытал то же безумие, что и я, – говорит она.

Она испытывает безумие?

По отношению ко мне?

Прежде чем я успеваю осознать происходящее, Уиллоу отстраняется и приводит в порядок свои растрепанные волосы. Я поправляю джинсы и, не удержавшись от улыбки, следую за ней обратно в коридор. Мы подходим к лифту и поднимаемся на этаж выше. Я беру ее за руку, не желая снова расставаться, и веду к трибунам, к нашей секции.

Наши друзья оставили для нас два места у прохода, прямо у стекла, и мы спешим занять их. Эти места находятся прямо напротив скамейки запасных команды «Титанов» и идеально подходят для того, чтобы наблюдать, как кого-нибудь из этих игроков отправляют на скамейку штрафников.

– Вы пропустили бо`льшую часть первого периода, – говорит Аспен и тут же обнимает Уиллоу. – Ты пела просто потрясающе.

Моя девушка нервно смеется и прижимается ко мне.

– Спасибо. Это было очень волнительно.

– Мы были уверены, что ты справишься, – говорит Вайолет. – Прости, что обманом заманили тебя на арену. Я не могла видеть, как ты страдаешь. Мы разработали этот план для вашего вечернего свидания, но затем Майлз поделился с нами своей идеей, связанной с выступлением.

– Я никогда не слышал, как ты поешь.

Я переглядываюсь со своим братом, который сидит в другом конце трибуны. Когда мы приехали, Нокс не вышел нас встречать, и я как-то забыл, что он не вернулся на автобусе с остальной командой. Конечно, он бы не вернулся. Он готов ради меня на все. Кроме отказа от пари.

– Такие детали не раскрываются в краткосрочных отношениях, – с легкой улыбкой на губах произносит Уиллоу.

Нокс, прищурившись, смотрит на нее, и моя улыбка становится шире.

– Как игра? – интересуется Уиллоу.

– Роудс в ярости, – говорит Грейсон, указывая пальцем на лед.

Мы не можем отвести глаз от нашего друга. Его челюсти напряженно сжаты, а взгляд, словно лазерный луч, устремлен на шайбу. Джейкоб стремительно приближается к сопернику, который, не останавливаясь, ведет шайбу к воротам, после чего толкает его в стекло перед нами, отчего оно сотрясается. Он перехватывает шайбу и отдает пас товарищу по команде, а затем бьет плечом в живот атакованного соперника, когда тот пытается встать.

– Ого, – бормочет Аспен. – Эм… с ним все в порядке?

Стил пожимает плечами:

– Я никогда не видел его таким злым. Возможно, он просто пытается выпустить пар.

Я бросаю взгляд на часы. До конца первого периода осталось шесть минут.

На пятой минуте Джейкоб ввязывается в потасовку. Перчатки сняты, шлемы отброшены. Я не знаю, что он сказал другому игроку, но внезапно они оба начинают драться до крови.

Джейкоб, не останавливаясь, продолжает наносить удары, несмотря на то, что его соперник уже лежит на льду. Судьи и линейные игроки окружают дерущихся, и только совместными усилиями им удается поднять и оттащить нашего друга в сторону.

Вот дерьмо!

Никто не испытывал того же мучения, что и я. Эта агония стала частью моей жизни, и я сталкиваюсь с ней каждый день. Она омрачает даже самые светлые моменты, которых и так не много. Это темное пятно на моей душе, и иногда я боюсь, что оно становится все больше. Мне кажется, что я погружаюсь в него все глубже и, в конце концов, не смогу выбраться.

Каждый раз, когда мы стоим на арене и ждем исполнения национального гимна, я вспоминаю о ней. У моей маленькой певчей птички не было таланта к пению, но при других обстоятельствах ее голос и звуки, которые она издавала, были просто восхитительны. Мелоди Камерон была талантливой художницей. Ее мольберты были всегда полны разнообразных холстов, а палитры ждали, когда она снова возьмется за кисть. Днем она, профессор английского языка, работала, а ночью творила.